Евгений Южин – Феникс (страница 23)

Когда я обернулся к своим собеседницам, они по-прежнему зачарованно разглядывали новое украшение города — музей Дали под открытым небом.

Я кашлянул.

— Простите, эль! — среагировала старшая. — Меня зовут Орост. Я преподаватель в университете. — Она посмотрела на Ану. — Между прочим, мы учились вместе, — добавила она, не отводя взгляда, потом мотнула головой за плечо, не оборачиваясь. — Это мои студентки. Фар и Онора. Хорошие девочки.

— Очень приятно, Орост. — Я вздохнул. — Мне сейчас не до светских разговоров, извините. Что мне делать с Аной?

— Отнесите в дом и дайте мне возможность заняться ею. — Она посмотрела на наши с Самом лица. — Не волнуйтесь. Насколько я вижу, теперь с ней все будет в порядке.

— Теперь? — опередил меня с вопросом Сам.

Орост невозмутимо кивнула.

— Думаю, никто не ожидал, что мы здесь окажемся. Мы и сами этого не знали. К счастью для Аны. Я уже сделала все самое неотложное, но скорость и полнота восстановления зависят от дальнейшего ухода и лечения.

— Надеюсь, вы все-таки поведаете мне, как оказались здесь так вовремя.

Орост осталась невозмутимой, хотя ее спутницы, без пяти минут скелле, казалось, сжались в комочки при этих словах отца Аны.

— Полагаю, у нас будет возможность объясниться позже.

Какой-то натянутый, неживой разговор начинал раздражать.

Сам бросил быстрый взгляд на меня, чему-то кивнул — хотя я так и стоял столбом, не реагируя, — отдал команду, и четверо охранников, уже ожидавшие этого, подскочили к его дочери.

Я задумчиво посмотрел на них и наклонился к Ане, собираясь лично уложить ее на неведомо откуда взявшиеся носилки. За моей спиной глухо прозвучал вопрос Сама:

— И кто же, по-вашему, были эти нападавшие?

Ответ скелле совсем не удивил:

— Сестры.

***

Внутри городской усадьбы Уров было тихо. Темнело. Я рассматривал через знакомое окно белеющую в сумерках площадь с раскинувшимся на ней храмом. После утренней стычки власти выставили вокруг площади и усадьбы широкий круг оцепления, внутри которого царили тишина и спокойствие, отчего казалось, что никакого боя не было и что город живет прежней жизнью. Лишь охрана на воротах и постоянный поток курьеров и порученцев говорили, что это не так — Арракис гудел растревоженным ульем. Ана все еще спала. Орост, пробывшая с ней почти до самого вечера, ушла, предупредив, что та может проснуться в любой момент. Студенток, которые с ней были, я больше не видел. Несмотря на свой исключительный статус почти скелле, те, насколько я понял, оказались подвергнуты основательному допросу, на котором я незримо присутствовал в качестве пугала — стали бы они говорить что-то даже самому родовитому аристократу против своей воли. Пока сама Орост возилась с доставленным жемчугом, появилась пожилая, можно даже сказать, старая скелле, осмотревшая Анну в ее отсутствие. Она долго общалась с Самом, после чего тот объявил, что доверяет Орост лечение дочери. Последняя, как тут же выяснилось, никакого пиетета по отношению к Ане не питала и вмешалась в не до конца ясную историю исключительно из-за меня. По ее мнению, к этому ее обязывала клятва скелле, о которой, честно говоря, я ничего не знал.

Впрочем, и само нападение, как стало ясно, едва удалось немного собраться с мыслями и обсудить произошедшее, было организовано исключительно с одной целью — убить вашего покорного слугу. Причудливый вид этой атаки — со всеми этими наемниками и метанием дротиков — придала убежденность сестер в моей неуязвимости их искусству. Хотя я сам задним умом, как это обычно и бывает, быстренько придумал десяток более, на мой взгляд, эффективных способов прикончить меня. К счастью, сестры, по-видимому, так и не выяснили, насколько я пострадал после стычки в Угле. Да и, вероятно, сказался вековой женский консерватизм монашек, так и не осознавших, что я очень даже уязвим традиционными способами убийства. Иначе меня бы с легкостью прикончила еще Длинная в стычке на мысу, атакуй она меня не непосредственно магией, а какой-нибудь сосулькой, сотворенной с ее же помощью.

Я сам был вымотан и одновременно возбужден до предела. Еще утром я бегал любопытным туристом в сопровождении полузнакомой красавицы по инопланетному городу, днем, вознагражденный возвращением собственной личности, общался с творением неведомых чужих под нависшим зрачком черной дыры, еще позже немножко повоевал без большого напряжения, немножко попереживал за любимую женщину, успевшую отдать все свои силы за целостность моего безмятежного туловища, и сейчас ощущал все эти «немножко» как доставленное домой и с большими трудами перегруженное в комнату тяжкое наследство — бесконечный ряд ящиков и коробок, с содержимым которых еще надо бы разобраться. Никаких сил на это не оставалось. Тем более, что моим сознанием всецело владел храм.

Вот он — безмятежно плывет неуничтожимым ковчегом по поверхности бушующей вокруг планеты. Тусклое пятно обширного круга — палуба таящегося ниже таинственного корабля. Мозг готов взорваться от количества вопросов. Но нужно терпеть. Вновь заснуть, посреди огромного города, полного могущественных недоброжелателей, рискуя жизнью и здоровьем родных людей, — немыслимо.

Скрипнула дверь.

— Илия, Владыка зовет! Хозяйка проснулась, — сообщив известие, служанка мгновенно испарилась, не дожидаясь моей реакции.

Вообще, после произошедшего отношение ко мне Суров изменилось, на мой взгляд, не в лучшую сторону. Если раньше они воспринимали меня как личный каприз Хозяйки, могущественной скелле, — забавную игрушку, настоящего муна с далеких гор — то теперь они относились ко мне как к источнику страшной и непонятной опасности, способной погубить весь город, если не весь мир. Мне досталась сомнительная слава ядерного реактора — полезный, хозяева его ценят и возятся с ним, могучий, но лучше держаться от него как можно дальше, и если уж тебя заставляют к нему приближаться, то безопасней будет сбежать, как только исполнишь поручение. Он с виду-то мирный, но радиацию никто еще не отменял. Без свинцовых трусов лучше держаться подальше. Вон в Козьем переулке чего было! То-то.

Я поспешил по лестнице в комнату Аны. Супругу положили в спальне, выходящей во двор поместья, — безопасней и спокойней. Рядом по большому залу целый день под присмотром пары нянек носился маленький слоненок, осваивавший искусство бесить постоянным топотом тех, кому не повезло поселиться этажом ниже. Наследнику рода и внуку Владыки, впрочем, на это плевать. Для Сама же этот топот был сродни биению сердца его семьи. Однако, надо заметить, обитал глава рода в отдельной башне.

Ана сидела в кровати, опираясь на большую цветную подушку, — между прочим, пошитую из лоскутов исключительно цветов рода Уров. Рядом суетилась пара девушек из прислуги, в углу комнаты, развалившись в большом кресле, восседал усталый Сам. Меня встретили четыре взгляда, четыре пары глаз, но волновала только одна. Ана выглядела усталой, но уже успела скрыть человечность под отстраненной маской невозмутимости. Даже в постели она держалась так, словно ей было безразлично, где она находится — черный бриллиант нисколько не теряет, а порой даже выигрывает от того, что его небрежно бросили на смятое покрывало. В глубине ее пристального взгляда — словно она пыталась рассмотреть во мне последствия посещения храма — плескалось беспокойство.

— Ну, как какашки лоха? Подействовали? — глупости сами прыгали мне на язык.

Одна из служанок хихикнула, Ана осуждающе нахмурилась.

— Илья!

Я не заметил, что она сделала, но девушки вдруг сжались и очень проворно выскочили за дверь, очевидно, чем-то напуганные.

— Что такого? Могу же я поинтересоваться эффективностью терапии? — Я играл беспечность, подходя к постели любимой женщины для поцелуя.

Изящная узкая ладонь с отчетливо более светлой кожей внутри уперлась в мое лицо, останавливая движение. В ушах слегка зазвенело.

— Папа сказал, что ты вспомнил даже то, что не требовалось, — в ее словах звучал скрытый вопрос.

— Если ты про память, то все отлично! Как мы и предполагали, промывка чакр и устранение засоров сработали великолепно. Это я. И у меня есть вопросы. — Я скорчил озадаченное лицо. — Что это за хмырь крутился рядом с тобой в мое отсутствие?

Ладонь скользнула по моей щеке, я наконец добрался до бархатистой кожи неземной красавицы, но та оставалась сдержанна.

— Что? — Я в упор смотрел в прекрасные глаза с густыми ресницами, полные беспокойства.

— Это все? Вернулась память, и больше ничего? — Она говорила очень тихо, и казалось, что она не хочет, чтобы это слышал ее молчаливый отец за спиной.

— Остальное — потом, — мой ответ был двусмысленным и явно ее не успокоил. Но врать Ане я не мог.

За спиной зашевелился Сам, раздался его голос:

— Так, детвора, я вас оставлю. Завтра будет тяжелый день и начнется он, Илья, с большого разговора. Так что не залеживайся. Встретимся после завтрака.

Сам подошел к нам, поцеловал дочь и, похлопав меня по плечу, удалился. Ана улыбнулась отцу, но тут же вцепилась колючим взглядом в меня — она явно собиралась учинить мне допрос.

Едва за ним закрылась дверь, я заговорил:

— Ань, хватит меня сверлить!

— Говори!

— Я себя чувствую партизаном на допросе!

— Кем?!

Я отмахнулся.

— Неважно.

— Дорогой, ты же тот редкий случай человека, который знает, как выглядит допрос скелле. Не провоцируй слабую женщину.