Евгений Южин – Феникс (страница 25)

— Ань!

— Что Ань?! Я надеялась, что эти древние легенды всего лишь старые сказки! А сейчас вижу, что это правда! Я, между прочим, тебе и десятой части не рассказала из этих сказок. И я категорически не желаю проверять, правда ли остальное, на собственной семье!

Ее лицо вновь заледенело, черты стали резче, напряженней.

— Я запрещаю тебе впредь подходить к храму! Если тебе дорога я и наш ребенок, ты больше не переступишь его границу!

Я замер. Конечно, я люблю и эту искореженную даром красавицу, и того мелкого, что наконец угомонился за стеной. Выходит, что я должен в очередной раз пожертвовать собой ради них? Именно пожертвовать, потому что моя сущность буквально вопила от нетерпения и любопытства — по крайней мере, я должен был задать храму еще кучу вопросов! Отказаться от этого — обречь себя на пожизненную пытку, на инвалидность, расписаться в собственной никчемности! Это казалось хуже смерти! Как ей это видится: я проведу остаток жизни, нянчась с детьми и строя самолетики? Неподалеку таится величайшая тайна, а в моей голове будет медленно истлевать пожелтевший листочек приглашения поучаствовать в ней?!

— Ань, ты слишком эмоциональна для скелле! Конечно, я люблю тебя! — Я протянул руку и накрыл своей ладонью ее. — Но ты сейчас делаешь мне больно. — Она выпрямилась, явно собираясь что-то ответить, но я не дал, сильно сжав ее руку в своей. — Мне казалось, что и я небезразличен тебе! Я надеялся, что ты тоже любишь. Понимаешь?

— Именно потому, что ты мне дорог, я и запрещаю тебе это!

Я криво усмехнулся и покачал головой.

— Странно, ты не понимаешь! Я же тебе много раз рассказывал про любовь!

— Это ваши земные истории про бога?! Илья, у тебя явно что-то повредилось в этом храме! Причем здесь легенды и мифы Земли? У нас своих предостаточно! И, замечу, наши боги намного реальнее, чем ваш!

— Ань! Выслушай минуту. Пожертвуй мне это время, пожалуйста.

Ана вырвала ладонь из моей и застыла, скрестив руки на груди.

— Хорошо.

— Для меня, как и для многих землян, любовь — это жертва. Жертва кусочка своей жизни, а иногда и всей жизни, ради тех, кого любишь. Наш бог — это всего лишь идея. Идея максимально возможной жертвы, когда ты жертвуешь всем, что у тебя есть — жизнью, ради всех людей без разбора — знаешь ли ты их лично или нет.

— Я это уже слышала, — не сдержалась моя скелле.

— Когда я говорю, что люблю, это значит, что ради тебя и этого пацана я готов пожертвовать собой. Если надо, то всей жизнью. — Ана сердито отвернулась, уставившись в окно. — Когда я говорю, что надеялся на то, что и ты меня любишь, я подразумеваю, что ты тоже готова на жертву ради меня.

Ана пристально уставилась в мое лицо, но я не дал ей времени на слова:

— Понимаешь? Мне дорог наш самолет, например. Но я не стану жертвовать собой ради вещи. Прошу, не говори, что я тебе дорог. Это причиняет мне боль. Я чувствую себя ценным приобретением семьи Ур. Жертва может называться любовью, только если она добровольная. Понимаешь, как некрасиво требовать от другого жертву, рассчитывая на его любовь? — Я сказал и почувствовал, что только что сам совершил тот же грех.

Ана заледенела, потом отвернулась, вновь уставившись в проем окна, едва подсвеченный отсветом магических ламп снаружи. Там окончательно стемнело, и комната, лишенная света, освещалась лишь тем, что отражался от стен высоких башен. Профиль моей скелле был в этот момент совершенен — мелкие детали потерялись в тенях, оставив поле боя лишь для темного идеального силуэта, просившегося на античный барельеф. Я почувствовал неуклюжесть и неуместность своих слов перед женщиной, которая еще совсем недавно была на грани смерти, защищая меня.

— Прости, Ань! Пожалуйста. Я люблю тебя. Просто, меня очень задел твой запрет. Извини!

— Иди, Илья. Мне надо отдохнуть. — Она по-прежнему не отворачивалась от окна. — Завтра поговорим.

— Ань!

— Иди! Я устала. — Ана посмотрела на меня, но выражение ее темного лица потерялось в тенях.

Я потянулся поцеловать скелле — она обозначила слабый ответ — вздохнул и поднялся:

— Ладно. Утро вечера мудренее!

10

Сон не шел. Несмотря на длинный день, возбужденный мозг не желал успокаиваться. Я подошел к окну, но рассмотрел только собственный темный силуэт — по каким-то причинам площадь ночью не освещалась, лишь тускло светилось окно в башне усадьбы, расположенной на ее краю. Бродить по темной комнате было глупо, и я вышел в коридор. Тело, подстегиваемое лихорадочно бурлящим сознанием, требовало движения.

Полутемный коридор. Скрипучая тишина лестниц. Дверь открылась беззвучно, выпустив меня на освещенное пространство обширного двора. В тени у ворот шевельнулись охранники, я приветственно махнул рукой — все нормально. Большое имение, полное людей, спало. Не светились окна, не открывались двери, никто не бродил в темноте галерей, окружавших двор. Я одиноким лунатиком пересек немного пыльные плиты двора и подошел к пустому фонтану посередине. На его парапете лежали инструменты ремонтников, видимо, не закончивших свою работу, да еще в чаше беспорядочной кучкой громоздилась декоративная обшивка центрального устройства — сейчас обнаженного и поблескивающего тусклой патиной бронзовых труб. Отвернувшись от скучной пустоты фонтана, я всмотрелся в окна башни, где разместились мы с Аной. Показалось, что в окне скелле шевельнулась неясная тень. Скорее всего, мне просто хотелось увидеть ее там. Я стоял, озираясь и вдыхая теплый, пахнущий рекой воздух. Ничего не происходило.

Охранники у ворот тихо играли в незнакомую мне игру — помесь карт и домино, по очереди выкладывая небольшие узоры из костяшек, затем сметаемые к себе одной из сторон. Заметив мое внимание, молодые парни напряглись, но я махнул рукой, показывая, что мне безразлично, и увлеченные игрой стражи скоро забыли про меня. Я немного постоял, пытаясь разгадать правила, но мозг отказывался переключаться — тянуло к площади, хотелось еще раз посмотреть на безмятежный артефакт действительно чужой цивилизации, как будто того факта, что я на другой планете, мне было недостаточно. Когда я подошел к воротам, крайний парень бодро подскочил, и я сделал шаг назад, ожидая чего-то вроде — «Запрещено!», но тот лишь услужливо отворил запертую изнутри калитку, выглянул наружу и кивком дал понять — проходите. Делая вид, что так и должно быть, я барственно кивнул — мол, спасибо, и вышел за пределы усадьбы.

Позади стукнуло, отчетливо скрежетнул засов. Вправо и влево тянулся пустой темный проулок. На меня впервые за долгое время накатило ощущение одиночества — когда ты сам по себе, никто не контролирует, не охраняет, не подсказывает. Ощущение было резким и сильным, как будто вдоль темноты переулка тянуло теплым и влажным сквозняком свободы, вспомнилось давнее путешествие по великой реке и та внутренняя свобода, которая царила в те времена в моей душе. Я постоял немного, наслаждаясь этим чувством, но оно скоро померкло, отступило, вытесненное присутствием близкой загадки.

Развернувшись, я неторопливо затопал в сторону недалекой площади. Проулок раздвоился. Справа неясно нарисовался знакомый проход между усадеб, через который я рассматривал из окна остатки храма. Осмотревшись, никого не обнаружил и двинулся в этот самый проход. Тот расширялся ближе к площади, стены домов отодвинулись, и уже смутно виднелось, даже скорее ощущалось, большое темное пространство впереди, слегка обозначенное чуть более светлым пятном храмовой плиты, когда из-за угла навстречу выступили тени.

— Стоять! — тон приказа был ясен, даже если бы я никогда не слышал местного языка. Значит, охрана все-таки имеется, и не только по внешнему периметру, но и вокруг площади.

— Стою, — я отвечал спокойно, почему-то чувствуя себя в особом праве и совершенно не беспокоясь.

— Кто такой? — голос приблизился, и мгновение спустя в лицо ударил неяркий свет магического фонаря.

В его отблеске, несмотря на то, что светили мне прямо в лицо, я разглядел двоих.

— Илья, — я не нашелся, как себя обозначить.

— И откуда ты такой красивый, Илия?

— Из дома. — Я мотнул головой на поместье сзади, одновременно замечая, как второй страж начал смещаться, огибая меня стороной.

Стало немного неуютно. Это я против скелле, да еще если они по незнанию или глупости оперируют против меня искусством, герой, а против парочки крепких ребят — обычный мужик. Привыкнув к постоянной опеке и некоторому пиетету по отношению к своей персоне, я даже не взял с собой шарики с кристаллами. Так что, вздумай стражники дать мне по башке, вряд ли удастся отбиться.

— Я эль. Хотел посмотреть на храм, — поспешно добавил, надеясь, что от меня сразу же отстанут.

— Кто? — похоже, мои слова не произвели на стражу, если это была она, конечно, никакого эффекта.

— Так, Илия, или как там тебя, медленно и без резких движений опустись на колени, — голос был заботливый и полный убеждения.

В темной глубине сознания что-то отозвалось на этот благожелательный тон острым беспокойством, тело затопил резкий выброс гормонов, и потому, почувствовав быстрое движение позади, я, толком не соображая, что делаю, резко нырнул под руку, державшую фонарь передо мной. Спину у лопатки обожгло болью: вероятно, зашедший сзади, пытался ударить меня чем-то по голове, но промахнулся. Стоявший впереди ловко выставил ногу, пытаясь сделать подсечку, но я, сам не понимая как, это предчувствовал и, крутнувшись, вырвался почти на четвереньках в темноту за его спиной. Свет фонаря метнулся, и тут же раздался резкий долгий свисток. Ага, это все-таки городская стража, а не ночные разбойники.