Евгений Юрьев – Малыш (страница 3)

Домой. Новое слово. Я его запомнил.

Он открыл дверь машины — запах бензина стал сильнее, добавился запах старой обивки, нагретой на солнце, — и посадил меня на сиденье рядом с собой. Вернее, попытался посадить. Я тут же пополз обратно к нему, карабкаясь по рулю, по его коленям, отчаянно скуля. Машина пахла опасностью. Она была чужой, гремящей, вибрирующей.

— Эй, эй, — он снова смеялся. — Ты чего? Трусишка, что ли?

Он не сердился. В его голосе было тепло. Он снова взял меня и сунул за пазуху, и я затих, прижавшись к его груди. Так мы и ехали: он — управляя машиной одной рукой, я — свернувшись калачиком у его сердца, слушая его стук и пытаясь понять, что со мной происходит.

Я заснул. Мне снились поля, бег, тень впереди. Но теперь у тени было лицо.

Его дом пах Им.

Это был первый и главный запах. Табак, кожа, немного пота, что-то металлическое, что-то древесное. Запах пропитал здесь всё: стены, пол, мебель, тряпки на окнах. Я сразу понял: это логово. Его логово. И теперь — мое.

Он опустил меня на пол в коридоре. Пол был деревянным, как и в моем первом доме, но пах иначе — мастикой, воском, старостью. Я стоял на четырех лапах, чуть пошатываясь после тряски в машине, и оглядывался. Вернее, обнюхивался. Нос вел меня.

Вот здесь он ест. Я почуял запах еды — хлеб, масло, что-то мясное — и пошел на него, цокая когтями. Кухня. Маленькая, с деревянным столом и двумя табуретами. На столе — крошки, пустая тарелка, кружка с остатками чая на дне. Я подошел и лизнул край кружки. Горько.

— Не туда лезешь, — он вошел следом, снял свои тяжелые ботинки, оставшись в носках. Теперь он казался чуть меньше, но всё равно огромным. Он смотрел на меня сверху вниз и улыбался. — Голодный уже, разведчик?

Я завилял хвостом. Задняя часть тела включалась в работу всегда, когда он говорил со мной, даже если я не понимал слов. Его голос был музыкой. Тон был важнее смысла.

Он достал из шкафчика миску — металлическую, звенящую, — и что-то в нее насыпал. Запах еды стал гуще, плотнее. Я подбежал, тычась носом в его руки. Он поставил миску на пол. Каша. Такая же, как в прошлый раз, но теплее, свежее. Я ел жадно, давясь, разбрасывая куски по полу. Он стоял рядом, опершись на стол, и смотрел.

— Ешь, ешь. Расти большой. Нам с тобой еще служить.

Служить. Еще одно слово. Я запомнил его, хотя не понимал значения. Просто звук. Короткий, как команда. Я вылизал миску до блеска и поднял голову. Он кивнул, будто я сдал экзамен.

Потом он показал мне остальную часть логова. Комната, где он спит. Запах его тела здесь был особенно сильным, особенно личным. Диван, застеленный старым пледом, низкий столик, шкаф, книги. Я не знал, что такое книги, но они пахли пылью и временем. Я обошел комнату по периметру, всё обнюхивая, а он стоял в дверях и наблюдал.

— Нравится? — спросил он.

Я подошел и сел у его ног, глядя снизу вверх. Он наклонился и погладил меня по голове. Его ладонь была огромной — она накрывала меня от макушки до холки. Тяжелая, теплая, шершавая у оснований пальцев.

— Малыш, — сказал он. — Так и будешь Малышом. Маленький, а уже с характером.

Я не знал, что такое «характер». Но я лизал его руку, и это было самым правильным действием в мире.

Дни потекли один за другим. Я учился жить в его логове и учился жить с ним.

Каждое утро начиналось с его пробуждения. Я спал у его дивана, на старой куртке, которую он бросил мне в первый вечер. Куртка пахла им, и это было единственное, что позволяло мне не скулить по ночам. Просыпался он рано — за окном еще было серо, — и первым делом наклонялся ко мне, трепал по загривку.

— Доброе утро, боец.

Я вскакивал, виляя не только хвостом, но, кажется, всем телом, от ушей до кончика хвоста. Я прыгал, пытаясь дотянуться до его лица, скулил от радости, тыкался мокрым носом в его ладони. Он смеялся. Его смех был лучшим началом дня.

Потом он пил чай, а я сидел у его ног и ждал. Ждать было трудно. Я хотел играть, хотел носиться, исследовать, но постепенно учился терпению. Если сидеть тихо — он раньше закончит и обратит на меня внимание. Так работал мир.

Мы выходили на улицу. Не туда, откуда приехали, а в другое место — тихое, зеленое, полное запахов травы и земли. Сад. Здесь росли деревья, которые шумели ветвями, и кусты, в которых прятались птицы. Здесь была высокая трава, влажная по утрам, путающаяся в лапах. Здесь было небо, огромное, глубокое, меняющее цвет с серого на голубой.

Он садился на ступеньку крыльца, закуривал свою трубку — запах табака с этого дня навсегда стал для меня запахом покоя, — и смотрел, как я ношусь по саду. Я падал, вскакивал, нападал на палки, гонялся за бабочками, рыл носом мягкую землю. Каждое движение было открытием. Я не знал, что такое радость движения, пока не попал в этот сад. Бег. Прыжки. Повороты, когда задние лапы обгоняют передние. Ветер в ушах. Запахи, летящие навстречу. Это было счастье в чистом виде.

Иногда он вставал и присоединялся ко мне. Мы играли в игру. Он брал палку, показывал мне, размахивал ею, а потом бросал далеко в траву. Я мчался за ней, находил — носом, не глазами! — и тащил обратно. Палка была больше меня, я спотыкался, ронял ее, снова хватал зубами, рычал на нее, будто она живая и хочет убежать. Он хохотал, глядя на мои усилия, и этот хохот был наградой, большей, чем любая еда.

— Молодец! — кричал он, когда я наконец дотаскивал палку до его ног. — Хороший мальчик!

Хороший мальчик. Я купался в этих словах. Я был хорошим. Я принес палку. Я сделал его довольным. Это было самое главное в жизни — делать его довольным. Я еще не знал, что когда-нибудь это станет моей работой, моим смыслом, моим проклятием и моим спасением.

Однажды я сделал плохое.

Я не знал, что это плохое. Я просто нашел на полу странную штуку. Она пахла им — сильно, концентрированно, — и это делало ее невероятно привлекательной. Его ботинок. Тот самый, в который я ткнулся носом в первый день. Он стоял в коридоре, и запах был слишком соблазнительным. Кожа, пот, улица, он сам. Я начал грызть. Это было восхитительно. Податливая кожа поддавалась под молочными зубами, кусочки отрывались, я трепал ботинок, рычал на него, катал по полу. Это было лучше, чем палка. Это был он.

Я так увлекся, что не услышал, как он вошел.

— Эй! — голос был другим. Не теплым, не смеющимся. Резким, как щелчок кнута. — Нельзя! Фу!

Я замер. Ботинок выпал у меня из пасти. Я поднял на него глаза. Его лицо изменилось. Брови сдвинулись, рот сжался в тонкую линию. Я не понимал, что произошло, но чувствовал: я сделал что-то ужасное. Самое ужасное в мире. Он недоволен. Мной. Из-за меня.

Стыд — человеческое слово, но чувство не человеческое. Оно накрыло меня с головой. Я прижал уши, опустил голову, хвост замер. Я подполз к нему на брюхе, скуля, пытаясь лизнуть его руку, извиниться, попросить прощения. Прости меня. Прости. Я не знал. Я больше никогда не буду.

Он стоял секунду, глядя на меня сверху. Его лицо всё еще было строгим, но что-то в глазах смягчилось. Он вздохнул, присел и взял мою морду в ладони.

— Нельзя, — повторил он, но уже тише, без гнева. — Это обувь. Моя обувь. Ты понял?

Я лизнул его нос. Он фыркнул.

— Ладно, Малыш. Проехали. Но чтобы больше не видел такого.

Он потрепал меня за ухом, и мир вернулся на место. Солнце снова засияло. Его сердце билось ровно. Я был прощен. Я больше никогда, никогда не грыз его ботинки. Я запомнил слово «нельзя». Я запомнил слово «фу». Это были важные слова. Границы моего мира.

Вечерами мы сидели вместе. Он на диване, я у него на коленях. Вернее, сначала я сидел у его ног, но постепенно, вечер за вечером, подбирался всё ближе, пока однажды он сам не подхватил меня и не посадил к себе. Это было лучшее место во вселенной. Его рука лежала на моей спине, тяжелая и теплая. Я слышал стук его сердца, его дыхание, урчание его живота. Он иногда говорил со мной — не командами, а просто так, длинными фразами, которых я не понимал. Но тон был важен. Спокойный, задумчивый, иногда грустный. Я слушал, положив морду на его колено, и впитывал каждый звук.

Он говорил о чем-то, что называлось «служба». О людях, которых называл «товарищи». О местах, которые звучали как «Афган» или «горы». Эти слова пока ничего мне не говорили, но я запоминал их. Запоминал интонацию. Слово «Афган» он произносил по-особенному — напряженно, медленно, будто пробовал его на вкус и вкус был горьким.

Иногда он замолкал надолго. Тогда я просто лежал рядом и дышал с ним в унисон. Я не знал, о чем он думает. О чем грустит. Но я знал, что мое присутствие помогает. Когда он гладил меня, его рука двигалась медленнее, дыхание становилось глубже, запах грусти — я уже научился его различать — слабел. Я ничего не делал. Я просто был. И этого, кажется, было достаточно.

Так я узнал, что такое любовь. Не словом, не мыслью — всем своим телом. Любовь — это когда чужой стук сердца становится важнее собственного. Когда запах человека — единственное, что успокаивает. Когда его голос — музыка, его смех — награда, его недовольство — самое страшное наказание.

Я еще не знал, что эта любовь будет испытана так, как не испытывают любовь даже люди. Я не знал, что нас ждет железная птица, чужая земля и запах, который я никогда не смогу забыть. Я не знал, что однажды его сердце остановится, а мое — нет.