Евгений Юрьев – Малыш (страница 2)

В тот день я впервые попробовал вкус не молока. Вкус будущего. Вкус мира, который ждал меня за стенами этого дома.

Но самое важное случилось позже, когда мы, сытые и уставшие, лежали кучей на тряпках в нашем углу. Дверь открылась. Не та дверь, в которую мы ходили за Ней, а другая — тяжелая, с низким, гулким звуком. И вошел Он.

Я не видел его, но я Его унюхал. Тот самый запах. Соль, табак, железо. Запах, который я запомнил еще слепым, когда он нависал над коробкой. Он был сильнее, чем в прошлый раз. Гуще. Он заполнил собой всё пространство комнаты. Её запах, запах еды, братьев, тряпок — всё исчезло. Только Он.

Я поднял голову. Мои глаза, еще не умеющие фокусироваться на дальних предметах, увидели силуэт. Большой. Очень большой. Двуногий. От него исходило тепло и та самая сила, которая заставляла шерсть на холке вставать дыбом. Он двигался медленно. Я слышал, как стучат его сердце и шаги. Два разных стука. Один — ритмичный, живой, внутри. Второй — тяжелый, прерывистый, по полу.

Он подошел к Ней. Она встала и ткнулась лбом в его руку. Они издавали звуки друг для друга — низкие, вибрирующие. Потом он присел. Прямо на корточки, совсем близко к нам. Я не шевелился. Мои братья тоже. Мы все смотрели на его огромную руку, которая опустилась в нашу коробку.

Пальцы. Те самые, сухие и горячие. Они пахли табаком и железом, но под этим слоем было что-то еще. Что-то, что мой нос, еще не испорченный знанием боли, уловил как «свое». Соль. Та же соль, что и в моей крови, в крови моей матери, в крови этого мира.

Он взял моего черного брата. Поднес к лицу. Брат замер, даже не пискнул. Человек посмотрел на него, перевернул, осмотрел живот, лапы. Брат был напряжен, но не плакал. Человек издал звук — короткий, отрывистый, — и положил его обратно. Потом он взял первого палевого. Потом второго. Я ждал. Мое сердце колотилось так сильно, что мне казалось, оно сейчас выпрыгнет. Что это? Страх? Желание? Я не знал. Я знал только, что хочу, чтобы эти пальцы коснулись меня.

И они коснулись. Он взял меня. Его пальцы обхватили мое тельце целиком. Ладони были шершавыми, с твердыми буграми у основания пальцев. Он поднял меня высоко. Я увидел его лицо. Оно было огромным. Два светлых глаза, полоска меха над ними, и рот, который издавал запах еды, непохожей на нашу. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Мир замер.

Он засмеялся. Звук был похож на лай, но мягче, теплее. Я никогда не слышал такого раньше. Он поднес меня ближе, и я лизнул его нос. Шершавый, соленый. Он засмеялся снова, и смех этот прошел через его пальцы прямо мне в шкуру, в кости, в то место, где раньше был только стук матери.

Потом он перестал смеяться. Его глаза стали серьезными. Он держал меня перед собой, и я чувствовал, что он что-то решает. Что-то важное. Что-то, что касается меня. Я не пищал. Я не вырывался. Я висел в его руках, как в колыбели, и смотрел ему в глаза. Мой хвост, еще толком не умеющий вилять, начал делать неуклюжие движения из стороны в сторону.

Он кивнул. Не мне. Себе. Или кому-то, кого не было в комнате. Он кивнул, прижал меня к груди — к тому самому месту, откуда шел стук, — и сказал слово. Первое слово, которое я услышал отчетливо, направленное на меня.

— Малыш.

Оно было коротким. Оно пахло табаком. Оно вибрировало в его груди, и я чувствовал эту вибрацию каждой шерстинкой.

Я не знал, что это имя. Я не знал, что с этого момента моя жизнь больше не принадлежит мне. Я знал только, что стук, тот самый первый стук, вернулся. Он был не внутри меня. Он был снаружи, под моим ухом, и он был моим.

Он был Им.

Глава 2. Человек с большими руками

Он забрал меня на следующий день.

Я не знал, что такое «следующий день», но чувствовал: что-то изменилось. Воздух в доме стал другим — более густым, наполненным движением. Она, Большая, с самого утра была беспокойна. Ходила из угла в угол, цокая когтями по деревянному полу, иногда останавливалась у двери и нюхала щель, втягивая воздух долгими, внимательными вдохами. Её уши стояли торчком, направленные на звуки снаружи. Я не понимал причины, но её беспокойство передавалось и нам. Мы, щенки, сбились в кучу в углу коробки и тихо скулили, не решаясь вылезти.

Запах Человека появился раньше, чем он сам. Сначала — тонкая струйка, просочившаяся под дверью: табак, железо, соль, кожа. Я поднял нос и замер. Братья еще не учуяли, они продолжали возиться, покусывая друг другу уши. А я уже знал: Он идет. Мой хвост, помимо моей воли, начал отбивать дробь по тряпкам. Я не понимал, почему. Я не знал, что такое радость встречи. Но тело уже реагировало, уже запоминало этот запах как «важный», «нужный», «свой».

Дверь открылась, и он вошел.

Теперь я видел его лучше. Мои глаза уже научились фокусироваться, и он предстал передо мной во всем своем огромном, пугающем, великолепном величии. Он был выше, чем я помнил. Шире. Его плечи закрывали дверной проем. Одет он был во что-то зеленое, грубое, пахнущее пылью и потом и еще сотней незнакомых запахов, которые мой нос жадно впитывал, раскладывая по полочкам памяти. Запах дороги. Запах машинного масла. Запах других людей — далекий, размытый, но явственный. Запах еды, которую он ел утром — хлеб, что-то копченое, сладкий чай. И под всем этим — его собственный запах, теплый, живой, пульсирующий.

Он присел на корточки перед нашей коробкой. Я видел его лицо так близко, как никогда раньше. Светлые глаза, окруженные тонкими морщинками — следами солнца и ветра. Короткие волосы, чуть влажные, зачесанные назад. Нос с небольшой горбинкой. И губы, которые сейчас раздвинулись в той самой улыбке, которую я запомнил с прошлого раза.

— Ну что, Малыш, — сказал он, и звук его голоса прокатился по мне теплой волной. — Пойдешь со мной?

Я не понял слов. Но я понял интонацию. Вопрос. Предложение. Приглашение. Он смотрел прямо на меня. Не на черного брата, который был самым сильным. Не на палевого, который был самым громким. На меня. Я, который всегда был четвертым, всегда получал сосок последним, всегда был чуть в стороне от общей кучи — вдруг оказался в центре его внимания. Это было странно и прекрасно.

Я шагнул вперед. Лапы чуть дрожали, но я шагнул. Выбрался из кучи братьев, перевалился через край коробки — на этот раз почти ловко — и подошел к его ботинку. Огромный, черный, пахнущий кожей и уличной пылью. Я понюхал его. Поднял голову и посмотрел на Человека снизу вверх. Он был как гора. Как небо. Как всё.

Он засмеялся. Опустил руку и подхватил меня, поднял на уровень своих глаз. Мир качнулся, но я не испугался. Его пальцы держали крепко, но не больно. От них исходило то самое тепло, которое я запомнил в первый раз. Я лизнул его большой палец — соленый, шершавый, живой.

— Решено, — сказал он кому-то, кого я не видел. — Этого беру.

Я не знал, что это был момент выбора. Я не знал, что другие люди, которые приходят за щенками, смотрят на зубы, на постав лап, на родословную. Он не смотрел. Он просто почувствовал что-то, когда я лизнул его нос в прошлый раз. Что-то, что заставило его вернуться именно за мной. Может быть, он узнал во мне ту же беспокойную, ищущую душу. Может быть, ему просто понравилось, как я смотрю. Может быть, всё было решено задолго до нашего рождения — где-то там, где сплетаются судьбы людей и собак. Я не знаю. Я знаю только, что он сунул меня за пазуху, и мир стал состоять из ткани его куртки, тепла его тела и ровного, успокаивающего стука его сердца.

Я уходил из дома, где родился. Я уходил от Нее, Большой, Пахнущей-Молоком. Она подошла напоследок и обнюхала меня, когда он держал меня у выхода. Её дыхание было теплым и влажным на моей морде. Она лизнула меня — один раз, сильно, от носа до загривка. Это было благословение. Это было прощание. Я еще не знал, что матери теряют детей, и это правильно. Я только знал, что запах молока уходит из моей жизни.

Когда дверь закрылась за нами, я впервые оказался Снаружи.

Снаружи было слишком много всего.

Свет. Он был не таким, как в доме. В доме свет был желтым, ламповым, ограниченным стенами. Здесь он был везде — огромный, белый, льющийся сверху откуда-то невероятно далеко. Я зажмурился, уткнулся носом в сгиб его локтя, пытаясь спрятаться. Его рука придержала меня крепче.

— Испугался, Малыш? Ничего, привыкнешь.

Голос успокаивал. Но другие звуки атаковали со всех сторон. Я никогда не слышал столько звуков одновременно. Птицы — резкие, пронзительные крики откуда-то с высоты. Ветер — он шуршал, свистел, качал что-то большое и зеленое над головой. Другие люди — их шаги, их голоса, обрывки слов, гулкие, отражающиеся от стен. И машины. Самый страшный звук. Ревущие, рычащие, грохочущие. Они проносились где-то неподалеку, и каждый раз я вздрагивал и пытался зарыться в его куртку поглубже.

Запахи. О, эти запахи сводили с ума. Пыль, бензин, асфальт, трава, цветы, дым, еда, другие собаки, кошки, люди, люди, люди — сотни людей, и у каждого свой запах, свой пот, своя еда, свои духи и мыло, и сигареты, и кожа, и шерсть, и грязь. Мой нос, еще детский, неопытный, захлебывался этим потоком. Я чихал, фыркал, крутил головой, пытаясь разобраться. Это было мучительно и восхитительно одновременно.

— Ну, поехали домой, — сказал он.