Евгений Юрьев – Глас Моры (страница 2)
Арсений наткнулся на страницу, которая заставила его забыть о холоде. Это была схема классификации звуков по их воздействию на «внесубъектную реальность». Профессор делил все фонемы старославянского языка на три группы.
Первая группа: «Гласы тверди». Сюда входили глухие взрывные согласные. «П», «Т», «К». Согласно записям Изборского, они обладали свойством «уплотнять материю, создавать границы и замыкать контуры». Ими следовало начинать и заканчивать любую охранную формулу.
Вторая группа: «Гласы зыби». Это были сонорные и фрикативные: «Л», «Р», «С», «Ш», «Ж», «З». Они, наоборот, «размывали ткань реальности, создавали проходы и ослабляли причинно-следственные связи». С их помощью можно было «видеть скрытое» и «ходить нехожеными тропами».
Третья группа, самая опасная, называлась «Гласы бездны». Сюда профессор относил носовые гласные — знаменитые юсы: Ѧ (юс малый) и Ѫ (юс большой), а также редуцированные «Ъ» и «Ь» в сильной позиции и, конечно, «Ѣ» (ять). Изборский писал, что эти звуки «не принадлежат человеческому речевому аппарату в полной мере». Они требовали особой постановки гортани, при которой голосовые связки вибрировали на частотах, граничащих с инфразвуком. Именно они, по его убеждению, и служили ключами к «взлому».
На полях рядом с описанием «юса малого» стояла пометка, сделанная, судя по цвету чернил и дрожанию линии, в большой спешке:
Арсений откинулся на спинку продавленного стула. В висках стучало. Он чувствовал себя так, словно прочитал инструкцию к ядерному реактору, написанную на языке, который он вроде бы знал с детства, но теперь понимал, что не знает о нём ровным счётом ничего. Он посмотрел в тёмное стекло окна. Там отражалось его собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, — и тусклый свет лампочки под потолком лоджии. За стеклом, в глубине университетского двора, ветер гонял по асфальту сухие листья. Они кружились в странном, почти ритуальном танце.
А потом одна из теней во дворе отделилась от ствола старого дуба и двинулась к входу в четвёртый корпус.
Арсений моргнул. Тень пропала. Может, показалось. Мало ли кто из студентов возвращается поздно. Но что-то в плавности этого движения заставило его поёжиться. Оно было слишком плавным, слишком текучим для человеческой походки. Словно перетекала не нога, а сама темнота.
2
Утро принесло с собой не облегчение, а новую порцию тревоги. Арсений спустился на второй этаж, где располагалась кафедра русского языка. Он надеялся найти хоть какую-то информацию об Изборском и его секции в официальных документах. Заведующая кафедрой, дама с безупречной укладкой и вечно поджатыми губами, встретила его вопрос о «прикладной этнографии» таким взглядом, словно он спросил о ценах на рабов на невольничьем рынке.
— Тихомиров, у вас диплом горит синим пламенем. Какой ещё Изборский? Вы о чём?
— В архиве есть папка, подписанная его именем. Секция прикладной этнографии, закрыта в восемьдесят четвёртом.
Заведующая кафедрой замерла. Её пальцы, перебиравшие бумаги, остановились.
— В архиве нет такой папки, — отрезала она слишком быстро. Слишком твёрдо. — И такой секции в университете никогда не было. Занимайтесь дипломом. Идите.
Арсений вышел в коридор. Ему не поверили. Точнее, ему не хотели верить. Или боялись. Он уже хотел плюнуть и уйти, как вдруг увидел в конце коридора лестницу, ведущую вниз. Не на первый этаж, а куда-то в цоколь, где, как он думал, располагались только технические помещения бойлерной. Над лестницей висела пыльная табличка, которую он раньше не замечал. На ней было выцветшее изображение раскрытой книги и надпись вязью: «Секция прикладной этнографии им. проф. Б.А. Изборского». Ниже, на приклеенном скотчем листке бумаги, корявым почерком было дописано: «Не входить. Аварийное состояние».
Он спустился. Ступеньки были стёртыми, каменными, с выбоинами. Воздух становился холоднее и плотнее с каждым шагом. Он пах не затхлостью подвала, а чем-то иным. Сухой глиной и озоном. Так пахнет воздух после сильной грозы.
Дверь в секцию была приоткрыта. На ней висел ржавый амбарный замок, но дужка его была перепилена. Свежий спил блестел металлом. Кто-то побывал здесь совсем недавно.
Арсений толкнул дверь. Она подалась с тяжёлым, низким скрипом, который эхом прокатился по пустому помещению. То, что он увидел, не походило на обычную университетскую аудиторию. Это была большая комната без окон, освещённая одинокой лампой под зелёным абажуром, стоявшей на массивном преподавательском столе. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами в одинаковых тёмных переплётах без названий. На полу, выложенном метлахской плиткой, был начерчен мелом идеально ровный круг диаметром метра три. Внутри круга — сложная вязь глаголических букв и символов, напоминающих то ли руны, то ли схематичное изображение звёздного неба.
Но самое страшное находилось в углу комнаты. Там стоял старый катушечный магнитофон «Тембр». Красный глазок индикатора горел. Катушки медленно вращались, хотя поблизости никого не было. Из динамика не доносилось ни звука, но стрелка индикатора уровня записи дрожала в такт вращению бобин. Магнитофон записывал тишину. Или что-то, что находилось за порогом слышимости.
Арсений сделал шаг внутрь. Под его подошвой хрустнула мелкая каменная крошка. И в тот же миг из магнитофона вырвался звук. Это был не голос. Это была смесь высокочастотного писка и низкого, вибрирующего гула, от которого завибрировали рёбра и заныли корни зубов. Арсений зажал уши руками, но звук не стал тише. Он шёл не извне, он рождался где-то внутри головы, в районе продолговатого мозга. Он напоминал человеческую речь, пропущенную через мясорубку и собранную заново в неправильном порядке. В нём угадывались обрывки слов. «...слышиши... отъврьзи... приди...»
А потом на стене, прямо над магнитофоном, начало проступать изображение. Сначала появились контуры. Это походило на то, как если бы на старую кирпичную кладку проецировали слайд-шоу с очень плохого проектора. Контуры сгустились в силуэт. Высокий человек в длинном, не по росту, пальто. Или в рясе. Лицо скрыто в тени. Но тень была неправильной. Она не лежала на стене, она была объёмной, словно выдавленной из самого воздуха. И у этого силуэта не было рта. Совсем. Гладкое место там, где должны быть губы.
Арсений попятился. Нога зацепилась за край начерченного на полу круга, стирая меловую линию. В тот же миг лампа под зелёным абажуром вспыхнула и погасла, погружая комнату в кромешный мрак. Магнитофон захлебнулся воем и затих. Тишина обрушилась, как ватное одеяло.
Когда через минуту, показавшуюся вечностью, свет в коридоре за спиной Арсения снова загорелся, комната выглядела совершенно иначе. Меловой круг на полу исчез. Магнитофон стоял выключенный, покрытый толстым слоем вековой пыли. На стене, где только что был жуткий силуэт, виднелось только старое масляное пятно. Единственное, что осталось неизменным, — запах озона. Он стал ещё сильнее.
3
В коридоре послышались быстрые шаги. Арсений отпрянул от двери секции, ожидая увидеть заведующую кафедрой или охрану. Но в дверях появилась девушка. У неё были коротко стриженные тёмные волосы, острые скулы и глаза человека, который не спал двое суток, но держится на чистом адреналине. Она тяжело дышала.
— Ты с четвёртого курса? Тихомиров? — спросила она вместо приветствия. Голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Я Аглая, аспирантка с кафедры психологии. Идём. Быстро.
— Что случилось?
— Миша Звягинцев с первого курса пропал. Вчера вечером пошёл в библиотеку и не вернулся. В общагу не пришёл, телефон вне зоны. Мы с ребятами его обыскались. А час назад мне позвонили. С его номера.
Она протянула Арсению свой телефон. На экране горела запись входящего вызова с контакта «Звяга». Длительность разговора — сорок три секунды.
— Включи громкую связь, — сказала Аглая. Губы её побелели.
Арсений нажал на запись. Сначала из динамика донёсся только шум. Такой же, как издавал магнитофон в комнате Изборского, — смесь высоких и низких частот. А потом сквозь помехи прорвался голос. Голос Миши. Но он звучал так, словно парень говорил из бочки с водой или с другого конца длинной ржавой трубы.
«Аглая... тут холодно... очень холодно. Я не знаю, где я. Вокруг только лес. Но я заходил в библиотеку, клянусь. Я зашёл за стеллаж с периодикой... а вышел... вышел сюда. Тут нет неба. Вместо неба — что-то чёрное, оно движется. И... тут кто-то есть. Он... он говорит. Но у него нет слов. Он говорит звуками... буквами. Я слышу только «Ш-ш-ш», «Щ-щ-щ» и что-то гортанное. Оно не нападает. Оно стоит и смотрит. Оно ждёт, когда я заговорю. Аглая, я боюсь открывать рот. Я боюсь, что если я скажу хоть слово... я останусь здесь навсегда. Найди того, кто знает... что делать...»
Запись оборвалась.
В коридоре повисла гнетущая тишина. Арсений смотрел на погасший экран телефона и чувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Он знал, что делать. Вернее, он знал, где искать инструкцию. В папке профессора Изборского был раздел, который он ещё не успел прочитать. Раздел, озаглавленный так же, как назывался протокол эксперимента, — «Серия «Глас»». И начинался он со слов, от которых теперь кровь стыла в жилах: