Евгений Яковлев – Не возомни себя Богом (страница 12)

В двенадцать лет он вел себя как тридцатилетний, стал более спокойным и уравновешенным. Если раньше, несмотря на давление со стороны общины, которая строго следила за соблюдением церковных канонов, он позволял себе проявлять обычные для подростков его возраста чувство, то теперь описать его поведение можно было одним только словом – «ровно». Он походил на канатоходца, который трясущимися ногами балансировал на тонком шпагате, пока наконец не перешел на надежную твердую поверхность.

Еще больше родителей мальчика поразило, когда Дэвид настоял на том, чтобы все свое свободное от учебы и от домашних дел время проводить в местной церкви, помогая в уборке территории, сборе пожертвований и оказания помощи слабым или старым членам общины. Отныне он никак не пререкался и перечил воле родителей.

Однажды вечером, возвращаясь домой, после работы, он заметил, как бордер-колли семьи Каша, чьи владения располагались прямо за церковью, гоняла по полю овец. Он облокотился о забор и стал наблюдать за этим действом.

Из прочитанных книг он помнил, что стадное чувство в овцах так сильно, что они способны целым стадом прыгнуть с утеса. Кроме того, овцы выглядят столь беззащитными животными, что с трудом верится в их способность к выживанию без одомашнивания человеком. Такие медленные по сравнению с другими травоядными и практически не способные обороняться.

Он наблюдал, как овчарка обегала стадо, возвращая в него отбившихся овец.

Она оберегает их, потому что отбившиеся овцы рано или поздно станут добычей хищника. Но собака делает это лишь потому, что люди много поколений прививали ей это чувство ответственности. Но отнюдь не перед стадом, а перед хозяином – человеком, приручившим собаку.

В то же самое время, пастушья овчарка – это верный помощник человека. Она служит ему так верно, что, если человек прикажет ей, она, не задумываясь этих овец перегрызет.

Получается, что пастушья собака не друг овец, а слуга человека. А кто человек для них? Друг ли он? Как будто и, да и нет. С одной стороны, если вдруг опасный для человека вирус поразит овец, тот не задумываясь истребит, а затем и утилизирует всех зараженных, сколько бы их ни было.

А если этот вирус будет угрожать лишь гибели самих овец, но при этом будет безвреден для человека, предпримет ли что-либо человек, чтобы спасти их? Ответ – да, ведь если он ничего не сделает, тогда его рацион обеднеет и целый вид может быть подвергнут истреблению.

А если вдруг случится так, что человек исключит из своего рациона баранину, а вместо шерсти появятся другие материалы более теплые и дешевые в производстве, пойдет он на то, чтобы спасти их? И опять да. Но как он это сделает скорее всего – просто истребив заражённые особи и изолировав от них здоровые, даже если истребить придется 90% всего вида.

Получается, что сам человек не стремится следовать закону Божию, ориентируясь в первую очередь на выгоду для себя.

Завидев приближение хозяина, соседского мальчика Брэма Каша, б ордер-колли Чарли сорвался со своего места и погнал овец обратно к стойлу.

В голове Дэвида продолжали роиться мысли.

Люди – это то же стадо овец, которое мыслит толпой, а управляется овчарками, находящимися во главе государства. Но только для этих овчарок в человеческом обличии хозяином являются доктрины, политические стратегии и мега корпорации. В своем возрасте Дэвид был уже крайне начитанным и весьма неплохо разбирался в политике за пределами горки.

Какие же законы работают в связке стадо-пастырь в мире людей в таком случае? Если предположить, что часть человеческого стада заразится опасной болезнью, например инакомыслием и подвергнет риску своего пастуха – пустит он ее под нож?

Нет, так категорически нельзя. Каждый человек – это венец творения, созданный по образу и подобию Господа, каждый достоин быть спасенным и в этом состоит задача настоящего пастыря – не уничтожать часть больного стада, которое может нанести вред остальным, а сделать все возможное, чтобы не допустить этого.

Дэвид поразился этим суждениям.

Почему мальчик, душа которого так страждет ответов, который уже видит мир так широко, не может стать тем самым пастырем, который наконец защитит это стадо? Почему бы ему когда-нибудь не стать этим проводником к Господу во всем мире?

Тем временем одна овца отбилась от стада и побежала в другом направлении. Брэм Каша издал пронзительный свист, и овчарка бросилась за беглянкой.

Глава 14. Прогулка по маршруту олимпийца

Субботнее утро в Нью-Петерсбурге было пасмурным. Кто бы сомневался в этом. Грегори парк получил свое название в честь Грегори Филлипса, первого олимпийского чемпиона по бегу на восемьсот метров, родом из этого города. Это название было присвоено парку в честь Филлипса посмертно и задолго до рождения Вильсона. Именно здесь тренировался именитый легкоатлет еще до вступления в национальную сборную. Центром парка, раскинувшегося на юго-западной окраине города, было небольшое озеро, геометрически правильной овальной формы, которое с незапамятных времен опоясывала прогулочная дорожка, отсыпанная каменной крошкой и протяженностью именно восемьсот метров. Многие шутили, что будь озеро больше, тогда Филлипсу досталось бы золото в другой дисциплине, но непременно он бы его взял, поскольку уже при жизни являлся местной достопримечательностью.

Памятник, отлитый в бронзе, изображал легкоатлета в момент пересечения им финишной ленты в виде длинной металлической полосы, прикрепленной к груди. Атлет касался земли одним мыском, широко раскинув ноги в полу шпагате и подав корпус вперед. Памятник получился очень динамичным и правдоподобным – каждое мышечное волокно бедер, игр, плеч и груди удивительно точно подчеркивало атлетизм спортсмена.

Вильсон был на месте первым. Дождь не заставил себя долго ждать, мелкими каплями он засеменил по бронзовой коже Филлипса за спиной детектива. На входе в парк, наконец появился небольшого роста толстячок, укрывшийся под синевой огромного зонта. Он шел быстро по направлению к Вильсону, быстро перебирая короткими ногами. Мужчины обменялись быстрым рукопожатием, будто знали друг друга уже не один год.

– Детектив, есть некоторые вещи, которые не следует произносить в стенах ГринФармы, но которые уже нельзя скрывать. Большая корпорация всегда хранит секреты, которые становятся очень опасными, стоит им вылезти наружу. Но уже погибают невинные люди, и никто не знает, будет ли продолжение этим убийствам. – Он тяжело вздохнул, может быть лишь от того, что запыхался, а может быть, действительно, его внутренние переживания уже начали прорываться наружу.

Они следовали по тому самому кругу, который Филлипс в свое время пролетел менее чем за две минуты.

– Почему вы считаете, что убийства могут продолжиться? – прервал его Вильсон.

– В том-то и дело, детектив, я не знаю наверняка. Могу сказать только одно – эта история тянется уже более пятнадцати лет, и в ней много действующих лиц, а Мун с Форестом – это лишь те, кто оказался на поверхности. Кому-то удалось отделаться меньшей кровью.

– Кому, например?

Смит опять глубоко вздохнул.

– Службу, проводившую исследования образцов “Хэппи” сократили полностью, одним днем. Когда обнаружилось, что причиной ошибки послужила халатность сотрудников ГринФорма, их не выпускали из здания почти целые сутки, допрашивая одного за другим, а затем, пригрозив уголовным преследованием, заставили подписать соглашения о неразглашении до конца дней и выгнали с работы.

– Вы правда считаете, что это была их ошибка?

Смит резко повернулся к Вильсону.

– Нет. – и так же резко отвернул свою голову и опять громко выдохнул воздух. – Вернее сказать, я ничего не утверждаю, но есть вероятность, что не правильные образцы им уже подсунули под видом правильных, воспользовавшись неопытностью исполнителя.

– Кто на ваш взгляд мог подстроить это?

– Мы с Муном всегда были в хороших отношениях. В компанию мы с ним устроились примерно в одно время и нас с ним объединяли чувство страха, когда ты находишься в начале длинного пути и азарт от того, какие возможности открываются нам. Мы были хорошими приятелями, часто общались, обедали вместе. Мы были с ним похожи с ним и, наверное, нас даже можно назвать друзьями. Однажды, это было относительно недавно, мы с ним пошли пропустить по кружечке пива в конце рабочей недели, и он открыл мне, что на самом деле образцы, которые поступили в лабораторию, были правильными. О н тайно за свой счет полностью повторил процедуру испытаний и получил положительные результаты. Об этом он доложил Миллеру, потому что считал, что из-за всей этой путаницы пострадало множество ни в чем не повинных сотрудников, и его это угнетало. Но Миллер попросил его молчать, сказав, что это лишь поднимет новый скандал, за которым скорее всего последуют очередные увольнения, а то и хуже. Между ними возник конфликт, Мун хотел доложить Ридсу напрямую, минуя Миллера, но тот все-таки заткнул его угрозами.

– Вы знаете, в чем именно эти угрозы заключались?

– Нет, точно я не знаю, могу лишь сказать, что этот конфликт продолжался достаточно долгое время и с каждым днем градус возрастал. Но деталей в тот вечер Мун мне не раскрыл. Он был очень напуган.

– Как в этих обстоятельствах оказался замешан Форест?