Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 81)

— И что ты все прибедняешься, — сказал ему геолог. — Мы же знаем, что ты молодец, ловить умеешь, стреляешь без промаха.

— А кому же интересно без крючка? — ответил Тимофей. — Если поймал, стало быть делал как умные люди, по закону. Почему сорвался сом — в понятие надо войти. Дурак, конечно, посмеется, а у которого голова на плечах, тот разберется, чтобы нос не расшибить там, где до него поскользнулись.

Итак, годы три я все слушал и записывал, записывал и записывал, с некоторой опаской ожидая следующей стадии работы, когда начнется отделка текста, и мы станем спорить из-за каждого выражения. Петр Евгеньевич со своей стороны с нетерпением дожидался своего активного участия. Он, как ученый, любил многократно переписывать, подыскивая все более точные формулировки. Мой язык казался ему неточным, он все твердил, что сказывается мое происхождение от мамы-одесситки, где приняты преувеличения (и отец-москвич меня не исправил). И вот наступает волнующий момент редактирования. Я вручаю Петру Евгеньевичу две главы и на следующий приход получаю вдоль и поперек исчерканный текст. Вижу примерно такое.

У меня молодая геологиня поучает влюбленного в нее Гришу:

— И что это, Гриша, ты все тужишься спорить с шефом?

„Тужишься... — вздыхает Гриша. — Вот так одним словом убивают человека".

Петр Евгеньевич, уточняя, зачеркивает „убивают", пишет: „портят настроение".

К счастью, однако, из-за каждого слова мне спорить не пришлось. Кто-то, не знаю, кто именно, может быть „умная" жена прочла его правку и посоветовала не вмешиваться в текст. И я написал его по-своему. И так он пошел в редакции: и в журнал, и в издательство — в „золотую библиотечку", и даже на конкурс детской книги. И получили мы премию, скромную, поощрительную. И имел я удовольствие видеть, как могучий геолог, краснея от смущения, шел получать грамоту и пожимать руки членам жюри.

Продолжения не было. Петру Евгеньевичу очень хотелось написать еще одну книгу, но из этого ничего не вышло. Ему казалось, что у него накопилась бездна материала, а я видел, что пересказывается примерно то же самое. Видимо, есть разница между точкой зрения ученого и литератора. Ученому кажется, что он далеко продвинулся, нашел новые детали, а с моей точки зрения — тема та же, с небольшими вариациями. Он и сам говорил мне не раз, что на докладах надо говорить не более пяти процентов нового, больше слушатель не воспримет. Видимо и тут он прибавил пять процентов, а мне представлялось: повторяет то же самое.

Но это еще не все о геологическом русле. Это только одна в нем струя, реалистическая („фантастика без всякой выдумки"), а началось-то с фантастической струи.

Значит, был у меня аппарат по имени „Цветок папоротника — ЦП-бис“. Работал он на ультразвуке разной частоты, по частоте определялось, какие именно породы под землей. Вручил я его симпатичной команде — двум студентам, двум студенткам, и послал эту симпатичную команду в Среднюю Азию искать золото. Предстояло им ходить со своим прибором, как с миноискателем, и самородки из почвы выковыривать.

Но нашли они нечто более крупное. Нашли вход в громадную подземную пещеру, даже не пещеру, а пустоту, в которой жили, оказывается, потомки древних согдийцев, огнепоклонников, ушедших под землю в VIII веке, когда арабы завоевали Согдиану. „Заповедник VII века" называлась эта повесть.

В Геологиздате она не понравилась. Почему золото — символ буржуазного мира? Разве нельзя было искать что-нибудь более полезное? И почему это „вбежал лысый геолог"? Разве наш советский геолог обязательно должен быть лысым? И почему студент Виктор на каждой станции бегает за пирожками? Разве он спекулянт, любитель поторговаться? Да тут еще меня объявили космополитом... Повесть легла, полежала года два, и мне не захотелось ее переписывать. Прочел я нечто похожее у Владко, потом еще у Бэрроуза. И вообще какой-то неприятный душок сам почувствовал. Наши люди попадают в VIII век, их берут в плен, надо бежать, девушек выручать... Что-то такое о превосходстве белого человека самому мне почудилось.

И когда я вернулся к этой теме — цветка папоротника, выбрал я другой объект для просвечивания — вулкан. Мог же Виктор (прежний герой остался) просветить вулкан своим аппаратом и разглядеть там накапливающиеся газы, поднимающуюся лаву, об извержении предупредить.

С тем я и послал его на Камчатку.

Сам я на Камчатку не поехал; не думаю, чтобы Геологиздат расщедрился на такую командировку; но мне удалось свести знакомство с работниками Вулканологической станции в Ключах — с В.Влодавцем и С.Набоко — первой женщиной, спускавшейся в кратер Ключевской сопки, самого грозного камчатского вулкана. Я беседовал с ней, женщина как женщина, ничего геройского с виду. Она даже собиралась писать со мной о вулканах, но потом передумала почему-то.

В общем представил я себе обстановку, в которой работал Виктор. Бревенчатый дом в селе, тесная группка, заброшенная в глушь, долгая зимняя ночь, бытовые заботы: дрова, консервы, погреб, постоянные записи в журнал наблюдений, патефон, поднадоевшие разговоры, а где-то в облаках, только в ясные дни видная вершина огромного вулкана, который может заговорить ежеминутно.

Виктор был хорошим парнем в духе пятидесятых годов — старательным, добросовестным и даже самоотверженным, с постоянной мыслью, что он что-то не додал, надо бы побольше. Скромность помешала ему и в личной жизни. Елена, спутница его в заповеднике VIII века, не оценила его, она была дальновидна, предпочла мужа не из пятидесятых, а из девяностых годов — процветающего доцента, лет на двадцать старше ее, умеющего добывать деньги, обставить квартиру, одеваться хорошо, держаться с апломбом и молоденькую жену одеть в шелка и меха. Короче, умел позаботиться о себе, в отличие от Виктора.

Виктор же, с его непомерной к себе требовательностью и самоотверженностью, погиб. Извержение предсказал, движение лавовых потоков проследил, но сам не уберегся.

Мои сотоварищи, писатели-приключенцы очень корили меня за то, что я погубил героя в середине книги. По их понятиям герой приключенческой повести должен победить, в крайнем случае погибнуть побеждая, но в самом эпилоге, не отдавая кому попало главную роль. Они даже ожидали, что Виктор спасся чудесным образом и пролежал до последней главы в какой-нибудь пещере без сознания. Но у меня был другой замысел. Меня волновала тема эстафеты научных деяний, общий труд разных специальностей, разных поколений даже. Я еще раз расскажу об этом в другом русле — темпорологическом.

Выше я говорил, что фантастику снабжают темами сказки. Обычная книжка обязана кончится свадьбой — это еще Марк Твен отметил. Историю двенадцатилетнего Тома свадьбой нельзя было завершить, Марк Твен вручил ему счастье по-американски — клад в 12 тысяч долларов. Фантастика же, та, которую я предпочитаю — „желательная"  — завершается успехом дела. Но в науке или' технике успех — всего лишь очередная ступень, и за ней просвечивает следующая. Извержение предсказано — это явный успех. Но хорошо бы и вообще избавиться от извержений, не только предсказать, но и предотвратить.

О вулканах известно далеко не все, в недра действующего вулкана никто еще не влезал, но кое-что в его механизме все же понятно. Вулканы возникают на трещинах земной коры. В трещине, естественно, давление несколько ниже, туда выделяются растворенные в горячих породах газы. Газы, само собой разумеется, рвутся вверх, глубинное давление их подпирает, и в итоге, найдя слабое место, они вырываются наружу, иногда со страшенным взрывом. А за ними, также выталкиваемая давлением, поднимается и изливается расплавленная лава.

Такова картина в самом общем виде. Есть и варианты. Но я же не справочник пишу.

Газы бьют вверх, сбрасывая раскаленные бомбы, где-то в вышине расплываются облаком, лава же стекает, постепенно затвердевая и затыкая жерло каменной пробкой. Короче: вулкан это котел с испорченным клапаном. Какое может быть решение? Прочистить. Пусть газы выходят, но малыми порциями, не проламывая стенку вулкана! Пусть лава, если она поднимается до края, чинно стекает во заранее подготовленному лотку в заранее предназначенную равнину, в море, если оно поблизости. Не жар, не воспаление, а спокойное медицинское кровопускание.

Позднее я узнал, что нечто подобное предлагали в Индонезии для выпуска из кратера лавы или горячей пульпы.

Так что во второй части пришлось мне писать классический производственный роман с новыми героями: инженерами, проходчиками, диспетчерами, проходческими комбайнами.

Производственные романы были у нас в чести с тридцатых годов и до пятидесятых. Потом они вышли из моды, потом обливались литературным презрением. Но я всегда с уважением относился к труду. Мне казалось, что работа не менее интересна, чем семейные столкновения (чтобы не сказать ,,дрязги“). Но в том-то и дело, что семья есть у всех, у всех семейные заботы, они универсальны, а труды конкретны.

Значит, утихомирил я вулкан. Но на том эстафета не кончилась. Кроме извержений тревожат нас и землетрясения. Спитак надо напоминать? Причем это бедствие и тревожнее и кровожаднее.

Первопричина землетрясений тоже трещины в земной коре. Но какие именно? И почему они возникают? Мне самому довелось присутствовать на страстной дискуссии ученых. Они обсуждали, сжимается наша планета, или же расширяется. Если сжимается, тогда горные хребты это морщины, как на кожице засохшего яблока. Действительно, такие морщины видны на картах — Альпы, Кавказ, Гималаи, Анды и Кордильеры, всех не перечислишь. Если же Земля расширяется, кора ее должна бы лопаться как бы по шву, образуя длинные продолговатые трещины. И такие трещины есть, „рифтами" они называются в геологии: это озеро Байкал, африканские озера Танганьика и Ньяса, Красное море, Баффинов залив между Гренландией и Канадой, подводный Атлантический хребет, возможно, что и весь Атлантический океан — огромный рифт.