Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 65)

— А на гидрофак — тем более,— добавил он,— там конкурс — шесть человек.

Я зачеркнул последние три слова и поднялся. Теперь было вполне не рано забирать документы.

В комнате приемной комиссии сидела только девушка-секретарша, та самая, с золотыми нашивками на рукаве.

— Агарков, Агарков,— сказала она.— Что-то такое, не могу вспомнить... да! Вас просили зайти в деканат.

— Ничего не понимаю,— сердито сказал декан.— Вы же почти круглый отличник и забираете документы. Передумали? Так у нас другие факультеты есть. Да и поздно передумывать.

Я объяснил ему, в чем дело. Декан слушал, приговаривая „так, так“ и вроде веселел. Потом, неожиданно переходя на ты, спросил:

— Что ж, черное от белого не отличаешь?

— Черное от белого отличаю,— сказал я.

— Какой цвет? — вдруг ткнул он кривым мундштуком трубки в карту. Прямо в Советский Союз.

— Красный.

— А это? — он поднял авторучку.

— Голубой.

— А лысина моя какого цвета? — закричал декан.

— Голова у вас розовая,— сказал я.

— Голова! — фыркнул декан.— Какого же они черта!..

Я пояснил, что путаюсь только в оттенках.

— Ишь ты,— явно издеваясь, сказал декан.— Серьезный недостаток. А ну-ка пойдемте к этой мадам.

Уже в коридоре он остановился и, больно взяв меня за руку, сказал:

— Кстати, дорогой, как будущему гидротехнику вам надлежит запомнить: земснаряд никуда вести не надо. Это судно не управляемое, а буксируемое. Го-ло-ва!

...Алексеич зубрил физику. Закон Гей-Люссака.

— Гей, Митя,— сказал Алексеич, когда я влетел в комнату,— как дела?

— Хороши дела, Гей Алексеич,— заорал я.— Дела о гей!

— Ну? — Алексеич даже отбросил учебник.— Помог лысина?

— Мировой дядька! — сообщил я, не успев дать подумать. Откуда он знает, что я был у декана.— Просто замечательный дядька!

— А ну-ка, какой цвет? — спросил Женька, поднимая синюю ученическую тетрадь.

— Черный цвет! Зеленый! Бутылочный! Серо-буро-малиновый! Черт полосатый! — Я повалил Женьку на кровать и начал дубасить кулаками по спине.— Коричневый! Бордовый!..

— Гей, Митя,— остановил меня Алексеич.— Побереги энергию. Физика послезавтра.

Да, послезавтра физика — первый экзамен.

А я не прочитал ни странички. И как раз по физике-то у меня четверка.

— Физик у нас, ребята, между прочим, был... Враг народа.

— Ого! — сказал Женька.— Школу поджег?

— Да нет. В тюрьме за что-то сидел. И вообще темная личность. Я ему на экзамене трансформатор сжег.

— Двойка? — спросил Женька.

— Нет, четверка.

— Ну какой же он враг народа. Это ты враг прогресса.

— Заткнитесь,— сказал Алексеич и встал.

И сразу половина комнаты стала полосатой из-за его тельняшки.

— Ты, Митя, когда последний раз шамал?

— Вчера утром.

— Вот,— покачал головой Алексеич,— видали йога! Давай за Полинкой — и в столовую. Ну что ты окаменел, генеральский зять? Давай, давай, она же еще ничего не знает. Да есть у тебя совесть или нет?

И чуть не выдвинул меня за дверь вместе с кроватью, за которую я уцепился.

Наверное,, это был такой счастливый день. Полинка первым делом обследовала мое ухо.

— Распухло. Будешь еще гулять с посторонними красавицами?

— Ладно,— сказал я.— Довожу до сведения: был у декана...

— Он был,— дернула плечом Полинка.— Да Алексеич и Женя еще вчера к нему ходили. Сразу же, перед цирком. Съел?

Я съел. Проглотил, не пережевывая. Ну хватит! Идиотских положений больше не будет. Отходил в несчастненьких. Оттенки кончились. Начинаются основные цвета — экзамены.

V

— Хорошо-о! — говорит Алексеич с какой-то зябкой бодростью, словно только что выскочил из-под холодного душа.— Ух, хорошо.

Хорошо... Впрочем, у него-то не совсем. У него — посредственно. У меня — отлично. Мы с ним сдали физику. Женька с Полинкой написали сочинение. Они в другом потоке.

Мы сейчас все в одном потоке — в уличном. Мы шагаем легко и четко, как на параде, и милиционеры сигналят нам полосатыми, как Алексеичева тельняшка, жезлами: путь открыт!

Все пути открыты. Все дороги ясны. Прав Алексеич: хорошо жить на свете! Только... Только впереди идет Полинка — узкоплечая, стройная, с тонкими, изящными как у танцовщицы руками. Она знает, что мы смотрим на нее, и дурачится. Надела мохнатую кепку Алексеича, чуть пританцовывает на ходу и через плечо улыбается нам, морща нос.

— Ах ребятишки, ребятишки,— совсем уж растроганно бормочет Алексеич и обнимает меня за плечи.— Никогда больше не ссорьтесь. Слышишь, Митя?

Ах, милый человек, Алексеич! Неужели он совсем ничего не замечает? Не видит, как все дальше и дальше уходит от меня Полинка?

„Женя рассказывал... Женя считает... Женя передумал... Женя, Женя, Женя!“ — без счета повторяет она. Просто удивительно, когда успел молчальник Женька рассказать ей столько историй, высказать столько мнений, обнаружить столько желаний?

Я осторожно высвободил плечо из-под тяжелой руки Алексеича. Успокойтесь, дорогой товарищ Черданцев! Кажется, мы никогда больше не поссоримся.

В кинотеатре Полинка вдруг закапризничала.

— Ты сядешь рядом со мной,— сказала она.

— Мне и здесь хорошо,— ответил я, оставляя между нами Женьку и потом Алексеича.

— Нет, ты сядешь с этой стороны,— Полинка бросила кепку на крайнее кресло.— Вот сюда.

Наступило замешательство. Ребята стояли. Алексеич простодушно улыбался. На лице у него было написано совершенно определенно: ну что ж ты, чудак, ломаешься? Женька, как и я, понял, наверное, смысл этой вспышки. Он терпеливо ждал, слишком пристально рассматривал экран.

Я обошел ряд кругом, поднял кепку, сел и сказал как мог просто:

— С Алексеичем бы я мнениями обменивался по ходу. Не люблю, понимаешь, молча смотреть.

— А? — повернулась Полинка.— Мнениями? Поговоришь со мной...

Жужжит за спиной движок. Тянется через весь зал тоненький желтый лучик. На экране мужественный человек красиво любит растерявшуюся, беспомощную женщину. А если скосить глаза чуть в сторону, то можно разглядеть, как в темноте встретились их руки.

„Хорошо поговорили",— думаю я и незаметно вытираю слезы мохнатой кепкой Алексеича. .