Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 60)

— Есть, тетя Настя! Глаз сводить не буду.

И смутился, представив, что мать и Кручиниха подумали о втором смысле этих нечаянных слов.

Полинка протиснулась в тамбур и махала мне рукой: трогаемся. Я подставил матери щеку и, на ходу ловя ее: „Пиши, вражий сын!“ — схватился за поручни.

Тамбур скоро очистился, и мы с Полинкой остались одни.

Тогда она хитро посмотрела на меня.

— А раньше сводил?

— Чего?

— Глаза.

Ага. Запомнила.

— Вот что, Кручинина,— пробормотал я,— слышала материнский наказ? Допустим, мне чихать на тебя, но с меня спросят.

— Митенька,— дурашливо пропела она.— Ты — надежда, ты — опора, ты — скала...

— Поля! — сказал я.

— Ох, Митенька, я серьезно.

Выглянул Алексеич и скомандовал:

— Дети, в купе!

Женька разложил уже на второй полке хлеб, колбасу, откупорил две бутылки пива.

— Будем обмывать товарищество,— сказал Алексеич.

Ужасно он предупредительный. Подсадил Полинку на полку, подвинул бутерброд, разостлал газету. Потом налил всем пива и провозгласил первый тост:

— Чтобы поезд не свалился под откос.

Женька усмехнулся, сощурив свои красивые, серые глаза. Снизу на нас неодобрительно поглядывали взрослые: разгулялась молодежь. Мы с Полинкой засмущались. Женьке и Алексеичу хоть бы что. Они люди бывалые — „шарамыжники“: из школы рабочей молодежи. Я знаю, что у них спрятана бутылка напитка покрепче, но они щадят нашу единственную даму. А может быть, и меня.

Вот наше товарищество. Самый старший Алексеич. Бывший черноморский моряк, бывший шахтер. Удивительно добродушный. Наверное, это от силы! Меня он поднимает одной рукой. Когда Алексеичу вручали аттестат зрелости, он вздохнул:

— Ну вот и документальное подтверждение.

Его я узнал через Женьку. А с Женькой встретился весной, на тренировке. Тренер наш всех новичков испытывал на испуг.

— Два раунда по две минуты! — сказал он и подмигнул мне.

Я добросовестно избил Женьку. Он снял перчатки, промакнул рассеченную бровь и усмехнулся. Потом мы сдружились.

Четвертый член товарищества — Полинка. Парни с нею познакомились только сегодня, на вокзале. Когда она отошла к матери, всегда хладнокровный Женька сдвинул кепку на затылок и негромко присвистнул. А Алексеич весело сказал:

— Так вот она какая, Полинка!

И взъерошил мне волосы.

Какая она? Кто она? Что она такое для меня? Вот ребятам все ясно: Полинка — моя девочка. И матери хорошо. Она твердо уверена: Полинка — моя невеста. Наверняка они с Кручинихой по дороге с вокзала обсудят нашу жизнь лет на десять вперед.

Только все не так просто. Товариществу, например, не объяснишь. Разве расскажешь им про то, как я впервые увидел ее. На школьном крыльце стояла незнакомая девчонка, и солнце горело в ее волосах. И солнце тонуло в неправдоподобно зеленых глазах, и дробилось в улыбке. С этого дня время мое поделилось на неровные отрезки: с ней, и без нее. Я ложился и торопил сон. Вставал и улыбался: я ее увижу. Мы вместе ходили в школу, вместе возвращались обратно. И даже если я встречал ее четвертый раз в один и тот же день, сердце мое все равно радостно вздрагивало.

В седьмом классе я не сказал ей только два слова: „Давай дружить". Другие ребята говорили девчонкам эти слова, или писали записки. А мы так хорошо дружили, и я думал, что слова не нужны. Но Полинка ждала их. И ей написал записку хулиган и тупица Кузьминых. Написал и увел самую красивую девочку в школе, мою Полинку, мое открытие.

Кузьминых через год выгнали из школы. Он пырнул кого-то ножом. А у Полинки стали меняться кавалеры. Ее провожали с вечеров и водили в кино рослые парни в тренировочных брюках и волосатых кепках с подрезанными козырьками: спортсмены. От ревности и отчаяния я занялся боксом. Неделями носил кровоподтеки и ссадины, но освоил эту жестокую науку.

Наверное, надо было драться. Разбивать вдрызг морды пижонам в кепках с недоразвитыми козырьками. А я тянул Полинку по математике. И по физике. До самого аттестата. Репетитор я, дорогие мои, мужественные товарищи! Преданный и незаметный друг легкомысленных девиц!

Я самый счастливый человек на свете! Это случилось вчера. Мы шли из кино, и Полинка вдруг задумчиво сказала:

— Если бы тогда ты написал мне записку, Митя, мы все это время были бы вместе. Ты ведь нравился мне больше других мальчишек.

Я тут же обругал себя как мог и, наверное, сильно побледнел, потому что Полинка даже взяла меня за руку:

— Ну что ты,— сказала она ласково,— что ты?! Ну хочешь, мы поженимся? Вот только перейдем на второй курс — и поженимся?

— Хочу,— пробормотал я.

Вот что такое для меня Полинка.

Но довольно об этом. Пока что картина такова: есть битком набитый прицепной вагон № 13. В этом вагоне, на верхних полках едут четверо завоевателей. В карманах у них аттестаты зрелости, в чемоданах — справочники для поступающих в высшие учебные заведения. Впереди — большой город и неясное будущее. И мы разговариваем об этом будущем.

Алексеич: Мне бы только на троечки. У меня льгота матросская. Только бы на троечки, а там я эту науку дорубаю.

Женька: Попробуем. Попытка — не пытка. Электролизный цех все равно от меня никуда не уйдет.

Полинка: Больше всего физики боюсь... и сочинения. Ой, мальчики! Я с этой полки обязательно ночью грохнусь!

Я: Нельзя тебе падать — медкомиссию не пройдешь..

II

Толпа на перроне быстро растаяла. Как сквозь землю провалилась. Стало просторно и, наверное, поэтому очень тихо. Все звуки отпрыгнули разом и по одному вернулись издалека. Вздохнул где-то паровоз, заворковал голубь высоко под крышей вокзала, провезли тележку с багажом по соседнему перрону.

Потом, спугивая тишину, прямо над нами щелкнул громкоговоритель:

— Московское время четыре часа!

Ну вот, а местное, значит-— восемь.

Полинка поежилась.

— Дать куртку? — спросил я.

Она мотнула головой: не надо.

— Какое сегодня число? — спросил Алексеич.

— Двадцать четвертое июля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.— Ответил Женька.

— Ну, пошли.

И мы тоже провалились сквозь землю. Нырнули с перрона вниз, миновали освещенные переходы, две коротких лестницы и через зал ожидания вышли на площадь.

— Оглянитесь, братцы! — сказал Алексеич.

Мы оглянулись и теперь увидели вокзал во всей красе: огромное белое здание, с башней посредине. Опираясь на два крыла-лапы, оно словно лезло вверх, прорастая сквозь асфальт площади и гранит лестниц.

— Один из лучших в Союзе,— похвастался Алексеич.

Повернулись обратно — ничего особенного. Разворачивается на площади старенький красный трамвай, а рядом человек тридцать пассажиров придавили к оградке сквера одинокое такси и бьют его чемоданами.

Нам-то спешить некуда. Мы пешком идем. Женька несет Полинкин чемоданчик. Как будто это мои обязанности. Мог сообразить. И когда он успел? Женька останавливается закурить, и я беру чемодан. Он прикурил, схватил рукой воздух и сделал вид, что ничего не заметил.

Но теперь я так забаррикадирован, что идти со мной рядом нельзя. И Полинка берет под руку Женьку. Быстро освоилась! Правда, разговаривает она при этом с Алексеичем. Смешно так обращается к нему на вы.

— Вы, Алексеич,— говорит она,— были здесь, да?

— А где я не был,— отвечает он и кивает головой налево: — Цирк городской... Я даже в Сан-Франциско был.

— Правда?! — изумляется Полинка.— Наверное, страшно интересно?