Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 104)
В давнишние времена я начал со сравнения физических тел исключительно, выстроил многоэтажную башню от фотонов и электронов на нижнем этаже до метагалактики на вершине. В семидесятых годах, готовя книгу в издательства, меня обманувшие, я уже написал про две башни — физическую и биологическую. А десять лет спустя, поднабрав материал на новых руслах, решил в тезисах поставить еще три башни — для психики, общества и науки (надо бы еще для техники и для искусства, но не осилил, не набрал мыслей).
И думал я, что только добавляю материал, дописываю накопившееся.
Но новые факты потянули за собой новые выводы. Между пятью многоэтажными башнями появились горизонтальные галереи, увязывающие их в единой здание — Мироздание. Законы у всех нашлись общие, не точно такие же, но похожие, преобразованные. Очень интересно было прослеживать их изменения, все равно, что наблюдать поведение человека в разных обстоятельствах — тот же и не такой! И еще напоминало это конвергенцию живых организмов в различной среде.
Что такое конвергенция? Стремление к сходству форм при различном содержании.
В биологии это проявлялось так: вот появился тип, класс, отряд с существенным плюсом. Важнейший плюс пресмыкающихся — легкие, позволяющие использовать обильный кислород воздуха для получения энергии. Воздухом дышащие покоряют сушу и бегают по ней на четырех ногах или же скачут на двух: если ползают, тогда обходятся без ног, как черви, и сами похожи на червей. Если переселяются в воду, приобретают плавники и сами похожи на рыб. Если покоряют воздух, выращивают крылья.
Потом на смену им приходят млекопитающие с более важными плюсами: у них горячая кровь, молоко для выкармливания и забота о потомстве. Они покоряют сушу й бегают по ней на четырех ногах или прыгают на двух, они переселяются в воду, приобретают плавники и сами уже похожи на рыб, а если покоряют воздух (летучие мыши), то выращивают крылья.
Примерно так же на видоизменение законов природы влияет та обстановка, в которой они проявляются.
В качестве примера привожу повсеместный в природе закон экономии энергии.
В физике его называют законом роста энтропии, коротко и непонятно. Можно многословнее и понятнее: стремление тел занять самый нижний энергетический уровень. Еще понятнее: самое устойчивое положение для тела такое, которое не требует энергии для своего сохранения. Никакой энергии добавочной и даже как можно меньше собственной! Идеальное состояние: неподвижность или равномерное прямолинейное движение.
Живой организм тоже стремится к неподвижности. Для движения нужна энергия, для энергии — пища. Пищу добывать трудоемко и опасно. Если сыт, лучше всего спи в безопасной норе, не трать тяжко добытую энергию.
В психике экономия работает по своему. Сознание — самая энергоемкая система. Думать трудно, легче не думать, действовать автоматически, к тому и сводится обучение работника. Легче повторять, легче идти проторенными путями. Да и в самом деле: если ежедневно ходишь на завод, зачем тратить силы и время, придумывая новый путь?
Впрочем, у экономии есть противовес. Лени и инерции противостоит скука. Лежать приятно и безопасно, но надо и побегать немножко, чтобы бегать не разучиться. Автоматизм легок и экономен, но надо и подумать иногда, чтобы думать не отучиться. Ведь, может быть, еще понадобится думать.
Об экономии в экономике могу не распространяться. Возьмите любой отчет об обсуждении бюджета.
Экономия в науке такая же, как в психологии, поскольку наука и есть общественная психология: инерция, тяга к проторенным путям, бездумное повторение общепризнанных истин. Кроме того, играют роль и социальные мотивы: не спорить с авторитетом великих ученых, не спорить с авторитетом своего начальства.
Еще один всеобщий закон — закон приблизительности, он же принцип соотношения абсолютной и относительной истины. Природа бесконечна и поэтому все до конца мы не можем знать ни о чем. Как правило, знаем существенное, несущественное опускаем, вольно или невольно. Вот до конца XIX века, изучая химию, занимаясь химией, мы ведать не ведали о том, что существуют еще какие-то ядерные реакции, распад радиоактивный. И ныне, хотя мы и знаем про радиоактивность, как правило, в химии можно ее игнорировать.
Живое существо узнает о бесконечном внешнем мире с помощью глаз, ушей, носа, кожи, языка. Все органы чувств, все до единого, информируют нас приблизительно, у всех — пределы чувствительности. Уши слышат колебания от 20 до 20 тысяч в секунду, за их пределами — неслышные инфразвуки и ультразвуки. Глаза воспринимают цвета от красного до фиолетового, за их пределами инфракрасные и ультрафиолетовые невидимые лучи. По-видимому, интервал видимости — достаточная необходимость. Мы не видим далекое, мы не видим мельчайшее — микробов не видим болезнетворных. Очевидно, можно было обходиться без этого, не различать эту живую пыль, мельтешащую вокруг нас. Все равно не переловишь, пальцами не раздавишь, зубами не перегрызешь. Нам хватало приблизительного зрения.
Хотя третий глаз на затылке очень не помешал бы. И зачем превратился он в шишковидную железу?
Приблизительность в психике неизбежна. Мир бесконечен, и все обо всем знать невозможно. Нужно выбрать существенное и игнорировать несущественное. И сколько же ошибок при этом простом выборе даже у самых великих Людей: одни преувеличивают важнейшее, другие упускают. Приведу два примера только. Представителем преувеличивающего видится мне Фрейд. Да, он понял значение комплекса Эдипа, разглядел и запомнил сексуальные переживания маленького мальчика и связанные с ними страхи его, но распространил свои наблюдения на всю психику человека. Ну да, есть в ней подсознательное, но, кроме того, еще и сознание присутствует. У нормального человека то и другое играет роль.
0 приблизительности в истории и политике разрешите не говорить. Тут отдельный том надо писать, больше того — по тому для каждой страны и каждой эпохи.
Приблизительность есть даже в самой точной из точных наук — в математике. Математика точна только пока она абстрактна, чисто количественна, бескачественна. Приведем простейший пример, даже не школьный, детсадовский.
Дается задача: у Маши и Миши два яблока. Надо разделить поровну. 2 : 2 = 1. Каждому достается одно. Но поровну ли это? справедливо ли? Ведь яблоки не совсем одинаковы. Одно зеленее, другое румянее; одно чуть побольше, одно с бочком, одно с червоточинкой, одно кислее, другое послаще, одно ароматнее, другое не пахнет совсем. Не получается одинаковость.
Мы в XX веке преисполнены почтения к формулам. Приводим формулы, ссылаемся на формулы и кажется, что все доказали. На самом деле формулы еще надо примерить к природе, уместны ли они в данном случае и до какого предела уместны? Классический пример, школьный уже, не детсадовский, формула Гей-Люссака Vt = Vо (1/273) — объем газа при охлаждении уменьшается с температурой. Но при самых низких температурах она неверна, потому что газ становится не газом, а жидкостью, потом твердым телом, а при -273° объем его вовсе не равен нулю.
Всегда есть опасение: вдруг за пределами наших знаний выскочит что-то неожиданное? Так в конце ритмичной таблицы Менделеева объявилась радиоактивность и оборвала всю таблицу. Так на сверхвысоких скоростях вдруг растет еще и масса, и надежные формулы Ньютона приходится заменять формулами теории относительности. И нет уверенности, что формулы эти не надо будет подправлять, когда дело дойдет до бесконечности или нуля.
Природа любит извилистость и шероховатость. Природа любит преподносить сюрпризы. В каждой главе своей книги я твердил, что нет ничего абсолютно сходного, но нет и ничего абсолютно непохожего. В самых далеких разделах вдруг всплывают самые неожиданные аналогии.
В пятидесятых годах я начал со сравнения физических тел: земных и небесных, малых и больших — атомов, камней, планет, звезд, галактик. Переходя с физического русла на все другие, прибавил материал жизни, психики, общества, науки. Больше стало разнообразия, сравнения богаче, обобщения шире.
И написал я „Книгу обо всем“, потом в редакции ее переименовали в „Лоцию будущих открытий". Писал и понимал, что это главная моя книга, итоговая, вторую, столь же значительную, не напишу. Расширю, может быть, разделы добавлю, но тема будет та же. Да и времени уже нет. Восьмой десяток разменял, первый инфаркт заработал. И решил я, что уж эту книгу я пробью. Десять экземпляров отпечатаю, в десять редакций пошлю, если отвергнут, наверх писать буду. В те годы верха еще интересовались культурой, книгами издающимися. А в качестве-первого издательства выбрал „Науку". И не стал разбираться, к какому отделу моя работа относится. Понимал, что в устном разговоре, по телефону тем более, легко отказать: „Ваша рукопись не по нашему профилю, обратитесь в другую редакцию". Так что послал я свое сочинение на имя директора издательства с просьбой самому решить, в какой отдел направить рукопись.
Самая первая попытка была. Но мне повезло. Рукопись моя попала в либеральный момент, когда издательству рекомендовали хотя бы парочку книг принять по инициативе авторов, не только по рекомендации институтов. И мое сочинение директор заслал в отдел географии и геологии, в редакцию посвободнее, и прочла рукопись редактор Алла Михайловна Гладкова, и работа показалась ей интересной, захотелось издать. А еще через месяц появился в моем доме молодой чернобородый философ из новаторов, и учинил мне двухчасовой экзамен, чтобы убедиться, что я понимаю то, о чем пишу. И книга была издана... через каких-нибудь три года. А если бы опоздала на год, не была бы издана вообще. К тому времени все забил коммерческий интерес, читатель потребовал бы твердую обложку, яркий переплет, листаж посолиднее и автора позарубежнее, если не иностранца, то эмигранта хотя бы. Но так или иначе, книга вышла, даже и премирована была, в читальнях имеется, по каталогу можно разыскать, прочесть и оценить самостоятельно.