Евгений Войскунский – Кронштадт (страница 70)

Нет, с ходу не выскочить на берег. Теперь били с острова минометы, темные кусты разрывов вымахивали вдоль всего фронта атакующих. Залегли. Хватая ртом сырой и дымный воздух, Бычков крикнул Антипову, упавшему справа:

— Передать по цепи! Убитые? Раненые?

Убит в его отделении был один — Орлов. И ранен один — Довгонос, ранен в живот, ползти не может. Бычков крикнул, чтоб Лапшин, тянувший волокушу, вывез Довгоноса из зоны огня. А Орлов, значит, убит. Ах ты ж, японский бог… Такой хороший был дядька, самый старший в отделении, женатый… Как раз перед выходом с Шепелева маяка он ему, Бычкову, свою историю рассказывал — как добивался любви от Валентины, ихней нормировщицы на МТС. Жалко Орлова…

Метров сто двадцать оставалось до берега, цепи короткими перебежками сокращали это расстояние. Падали под трассирующими струями пулеметов. Снова бежали, пригнувшись. Бычков со своими парнями первый достиг скал, рассыпанных перед островом. Теперь из-за укрытий они открыли ответный огонь. По вспышкам на берегу, по каскам, какие можно было разглядеть. Берег был пологий, со скалами тут и там, с густой полосой кустарника, из-за этих-то кустов и били финны. Бычков указал своим ребятам главную на данном отрезке цель — пулемет, замаскированный в кустах, и на нем они сосредоточили огонь. Перебежками стали приближаться к пляжу. Скорей бы, соображал Бычков, выйти на расстояние гранатного броска…

Он полоснул длинной очередью по кустарнику. Сразу отшатнулся за камень от брызнувших ответных пуль. Потом выглянул — и увидел, как закачались кусты, а поверх них, то исчезая, то появляясь, пошли влево согнутые спины и каски. Ага, не выдержали! Теперь — вперед! Пока финны с пулеметом не успели сменить позицию. Крикнув своим ребятам, Бычков устремился на пляж, тут снегу, черт, по колено… С разбегу врезался в тугой кустарник, спрыгнул в финский окоп. Выдернул кольцо, метнул гранату вслед уходящему пулеметному расчету.

И уже в пробитую Бычковым и его парнями брешь хлынула на берег первая рота, и зычный голос ротного требовал забирать влево, влево — к гряде черных скал…

Батальон морпехоты и рота лавенсарцев заняли мысок и прилегающий к нему берег заливца, но продвинуться в глубь острова не смогли. Слева, из-за гряды скал, били минометы, судя по вспышкам, не меньше четырех. Из глубины острова ахали пушки. Десантники залегли за камнями, окопались в снегу. Брали свое недосып (вторые сутки шли без сна) и усталость. Хватило сил отбросить финнов, попытавшихся было сбить десант с берега. Но продвигаться под огнем сил не было. Если бы получить поддержку на левом фланге…

Но и полк лыжников там, на льду, был сильно измотан. В 9 часов полк поднялся в атаку и пошел к острову, но был остановлен плотным минометным и артогнем. Лыжники залегли. Не реагировали на приказы продвигаться. Засыпали под огнем.

А с Гогланда к финнам, укрываясь дымзавесой, стали прибывать на Большой Тютерс подкрепления. Все более выявлялось, что операция складывается неудачно. Поднять полк в повторную атаку не удавалось. На берегу батальон и лавенсарская рота несли потери, боезапас подходил к концу. Тут еще небеса разверзлись, полил сильный дождь. В 12.30 командир оперативной группы приказал отходить с острова на лед.

Неимоверно тяжек был отход. Шли, шатаясь от мертвой усталости, промокшие насквозь, под проливным дождем. Многие падали в воду, засыпали. Их поднимали, заставляли идти. Тащили волокуши с ранеными. К ночи дождь перестал, и начал прихватывать мороз. Колонна растянулась на многие версты.

Утром следующего дня подразделения стали прибывать на Лавенсари.

Было ясно: пешим путем, без артиллерии (и желательно танков) Большой Тютерс не взять. На Лавенсари срочно перебросили с Ораниенбаумского плацдарма выделенные Ленфронтом автомашины, тягачи с орудиями и несколько танков. Лед — чем дальше на запад — становился все хуже. Докладывала разведка: толщина льда 65–70 сантиметров, лед игольчатый, пропитан водой, покрыт талым снегом на 30–40 сантиметров, встречаются выбоины и трещины. Машины до трех тонн пройти смогут, но тягачи с пушками и танки…

Пошли на риск. Вечером 13 апреля моторизованная колонна с морпехотой в кузовах машин, с танками и тягачами сползла на лед и направилась к Большому Тютерсу. Трещины и полыньи, широко залитые водой, очень замедляли движение. Каждая остановка головной машины — и вслед за ней всей колонны — грозила проломами. За четыре с половиной часа колонна отошла от Лавенсари всего на десять километров. С каждым часом трасса обнаруживала все большую непроходимость. В 2 часа ночи командование приняло решение повернуть колонну обратно.

Так и не удалось отбить у противника ни Большой Тютерс, ни Гогланд. 18 апреля военный совет флота отменил эту задачу.

Тем более важное значение в новой кампании приобретали острова Лавенсари и Сескар. Уж их-то укрепили как следует. Проволока в три кола опутала песчаные пляжи. Хорошо замаскированные в лесу батареи нацелились на море и небо. Летом на Лавенсари построили временный аэродром. Это было не просто на лесистом и скалистом, покрытом валунами островке. Днем и ночью, в три смены, валили деревья и корчевали пни. Под валуны подкапывались, рыли ямы, и древние, занесенные сюда доисторическими ледниками каменные глыбы скатывались в эти ямы, как в могилы. В середине острова возникла ровная площадка, ее выложили плитами, вырезанными из твердого лесного грунта.

Лавенсари стал важнейшим форпостом флота, маневренной базой для подводных лодок. Отсюда они начинали форсировать минные заграждения и пробиваться в открытое море — на морские коммуникации противника.

Капитан-лейтенант Федор Толоконников привел свою «щуку» в Кронштадт под утро. Ночь была белая, светлая, и немцы с Южного берега видели движение по Морскому каналу, дважды открывали огонь. Сопровождавшие «щуку» из Ленинграда катера закрывали ее клубами дыма. Кронштадтские батареи, поднаторевшие в контрбатарейной борьбе, быстро заставили немцев замолчать.

В восемь ноль-ноль Федор Толоконников был уже в штабе Главной базы. Уточнив все детали предстоящего похода, он спросил у оперативного дежурного, в Кронштадте ли сейчас тральщик «Гюйс».

— «Гюйс»? — Оперативный усмехнулся. — Так это и есть БТЩ-227, который проведет вас на Лавенсари. Само собой, он здесь.

— Ага, — сказал Федор Толоконников. — Где он стоит?

Стоял «Гюйс» в Средней гавани, отделенной от причалов подплава лишь бассейном Итальянского пруда. То есть почти рядом. И Федор Толоконников, взглянув на часы, скорым шагом пошел на Усть-Рогатку. Дел сегодня было сверх головы — приемка торпед, погрузка продовольствия, зарядка аккумуляторной батареи, со всеми этими делами прекрасно управятся помощник, минер и механик, а комиссар присмотрит опытным глазом. Ему, командиру, надо было со штурманом поработать — проложить на карте рекомендованный разведотделом курс через минные заграждения. Штурман на лодке новый, не внушающий доверия. Беспокоил Федора Толоконникова штурман…

Но надо же и брата повидать перед длительным походом.

Спустя десять минут он уже сидел в каюте командира «Гюйса». Козырев поставил перед гостем флягу и стаканы, велел вестовому вспороть банку американской тушенки (только-только начали выдавать плавсоставу союзнические консервы). Не повезло Федору Толоконникову: братец с самого ранья ушел на минно-торпедный склад.

— Да ты подожди немного, — сказал Козырев, — они с Галкиным быстро управятся, им нужно новый трал получить, на машине привезут.

И вот два капитан-лейтенанта сидят в командирской каюте. Козырев твердой рукой наливает в стаканы спирт.

— За встречу, — говорит он. — Мы же старые знакомые.

— Точно. — Федор Толоконников с прищуром посмотрел на него. — Мы с тобой давно знакомы, Козырев.

Хлебнули неразбавленного.

Вилками выложили из банки на тарелки тушенку.

— Ох и сильна закуска, — говорит Козырев, — серьезный возбуждает аппетит. Федор, не тебя ли мы будем выводить сегодня?

— Может, и меня.

— Что ж. Одну «щуку» уже провели, проведем и тебя. — Козырев снова берется за флягу. — Завидую вам, подводникам.

— Стоп. — Федор Толоконников прикрывает ладонью стакан. — Чего завидовать? Мы только разминаться начинаем, а вы плаваете уже второй месяц.

— Наше плавание недальнее — до Лавенсари и обратно. А вы — к германским берегам, а? — Козырев подмигивает Федору и залпом выпивает. — Давно командуешь лодкой?

— С февраля.

У Федора Толоконникова соломенные волосы стрижены в скобку, на лбу образуют прямую линию. Светло-желтые усы тоже ровно подстрижены над жесткой линией губ. Взгляд у него с прищуром, и выражение такое, будто ему известно нечто, сокрытое от других.

Но спирт размывает немногословность командира «щуки». С легкой усмешечкой он рассказывает, как принимал лодку — корпус, набитый разобранными механизмами. Личного состава было всего девятнадцать человек, из них шестеро — дистрофики. А ремонту — край непочатый. Ну, известно: глаза страшатся, а руки делают. Механик на лодке толковый, нашлись в команде бывшие слесаря. Флагмех со страшной силой выбивал в техотделе тыла нужные запчасти. И дело пошло. Вкалывали по восемнадцать часов в сутки. Да тут еще стали приходить к некоторым членам экипажа письма из местностей, откуда выбили немцев… Злость еще сил добавила…