Евгений Войскунский – Кронштадт (страница 18)

— Под второй ряд опускай кокор!

Долинин что было сил крутит рукоятку, подает кокор. Пошел снаряд по лоткам…

— Я т-те покажу Ленинград… — орудует Непряхин ломом. Ползут вверх зарядники, движимые руками со вздувшимися в нечеловеческом усилии мышцами.

Залп…

Израненный «Марат», отбиваясь от «юнкерсов» и продолжая бить по Приморскому шоссе, снимается с якоря.

А в Стрельне, близ завода «Пишмаш», низко стелется огромное черное облако. Пламя долизывает уродливые сплетения металла. Уцелевшие танки уползают в лес.

И вот наконец:

— Дробь! — Голос командира башни. — Орудия и приборы на ноль! Осмотреться в боевом, в перегрузочном, в погребе! Раненых отправить в лазарет! Линкор идет в Кронштадт.

Непряхин как стоял у стеллажа, так и опустился на палубу.

Ноги сразу отказались служить.

— У вас ожог на спине, старшина, — говорит ему Погожев. — В лазарет надо. Давай помогу.

Непряхин глядит на Погожева, на измученном его лице появляется улыбка, и он говорит чуть слышно:

— В Кронштадт идем… Слыхали, гаврики? В Краков…

Лазарет «Марата» забит ранеными. Один из фельдшеров, занятый перевязкой, мельком взглянул на Непряхина, бросил:

— Ходячий? В старшинскую кают-компанию!

Пошел Непряхин коридорами, вверх-вниз по трапам, запах погашенных пожаров бил в ноздри. От этого кислого дымного духа корабельные коридоры казались чужими. У знакомого артэлектрика из четвертой башни, шедшего навстречу с забинтованной рукой на весу, узнал Непряхин: большая кают-компания разрушена взрывом бомбы, поэтому «филиал лазарета» пришлось развернуть в старшинской, там всех легкораненых обрабатывают.

А спину Непряхину жгло все жарче. Боль, совсем незаметная в первые минуты, теперь прибывала — ввинчивалась меж лопаток. Пожалел Непряхин, что отмахнулся от помощи гавриков: сам, дескать, до лазарета дойду…

Добрел кое-как — ноги привели. А дальше помнил смутно. Только и помнил, как уложили его на стол задницей кверху и вкатили противошоковый укол. Очнулся он позже и обнаружил, что лежит на брюхе в родном кубрике, на собственной койке, перебинтованный, пропахший гнусной мазью.

— Очухались, товарищ старшина? — услышал он и, поведя глазами, увидел Погожева, присевшего на корточки возле койки. — А то ведь у вас шок начинался, врачи сказали.

— Он у меня где начнется, — с трудом проговорил Непряхин, — там и кончится. Ты зачем здесь?

— Как зачем? Коротков послал вам на подмогу. Я вас из кают-компании в кубрик тащил.

— А-а… Ну, молодец. Возьми с полки пирожок.

— Чего взять?

— Пирожок.

Погожев засмеялся. Он одним ртом смеялся, глаза оставались такими же выпученными, нахальными.

— С тобой, старшина, — сказал, смеясь, — как в цирке.

— Ладно, иди-ка в погреб. Приберитесь там, чтоб полный ажур. Я маленько отлежусь и приду проверю. Ванечке своему скажи — будете комендорами. Заслужили.

Старшина первой статьи Непряхин Виктор закрыл глаза.

А ведь совсем недавно, вспоминал он, была в Кронштадте весна. Солнцем был доверху залит двор школы номер два, шефствующей над линкором «Марат». И он, Непряхин, после волейбола подходит к русоволосой девушке в белой майке и трусах и говорит:

— У тебя хорошие данные для игры.

Она молчит, глаза смущенно потупила.

— А мы ведь не познакомились, — продолжает он весело. — Меня зовут Виктор. А тебя?

Тут она как стрельнет глазами, как выпалит:

— Вот переоденусь, тогда и познакомимся.

Вышла из школьного здания в светлом платье и зеленом жакетике, с портфелем — и подругой у левого борта. Чинно протянула руку лодочкой:

— Надя Чернышева.

А подруга — бойкой скороговорочкой:

— Оля Земляницына.

Лучше бы, конечно, без подруги, но что поделаешь. Пристроился Непряхин к Наде Чернышевой с правого борта, и пошли они втроем по Коммунистической, через Якорную, по бульвару на Советской, под голыми еще ветками лип и каштанов, мимо памятника Беллинсгаузену, что стоит против Дома флота. На афише у дверей Дома флота написано крупно: «Антон Иванович сердится».

Надя неразговорчива, помалкивает больше. Этой Оле Земляницыной лишь бы посмеяться. Ну а он, Непряхин Виктор, старается. Как говорится, трали-вали.

Вдруг Надя вскинула на него взгляд.

— Ты где научился так подавать? — спрашивает.

— Чего? — не понял Непряхин, а самого до печенки продрало от ясных Надиных глаз.

— Мяч подавать где научился? В юношеской сборной?

— А-а… — улыбается Виктор. — Нет, в сборной техникума. В городскую юношескую меня кандидатом взяли, только не успел там поиграть.

— Почему?

— В тридцать девятом стукнуло восемнадцать — и тут флот Балтийский по мне заплакал. Как раз я кончил техникум, подал в индустриальный. А поучиться не успел. Остригли меня наголо и — будь здоров — в Краков, в Школу оружия. Я ведь комендор, девчата.

— А то мы не видим! — указывает Оля на красный штатный знак на рукаве непряхинской суконки — скрещенные орудийные стволы.

— Поиграть ты не успел, поучиться не успел, — говорит Надя. — Ничего ты не успел.

— Да успею еще! — отмахивается Виктор. — Не старик же я. Вы, девчата, «Антон Иванович сердится» смотрели?

— А я, — говорит Надя, — буду в медицинский поступать.

— Правильно, — одобряет Непряхин. — Только волейбол не бросай. У тебя к нему способности.

Он, словно бы невзначай, берет Надю под руку.

— Прямо! — Она отнимает руку.

Так, разговаривая, они идут втроем по бульвару сквозь весеннюю игру солнечных пятен и тени. У Морской библиотеки — красивого полукруглого здания с колоннами попарно — Надя останавливается. Ей надо в библиотеку — книжки взять по истории и литературе. Виктор говорит: «Я тебя подожду тут». — «Нет, — отвечает, — не жди, не надо. До свиданья». Ухватился Виктор за это «до свиданья», стал настойчиво предлагать встретиться в следующую субботу. Нет, никаких свиданий… «Да ты ж сама сказала: „до свиданья“…» — «Ну, это… все так говорят… не цепляйся к словам». Такие строгости, что хоть в канал кидайся… Оля Земляницына с понимающей улыбочкой попрощалась и ушла, ей к маме надо было зайти на работу в Учебный отряд, — Виктор сердечно простился с ней. Но Надю все же удержать не смог — упорхнула, скрылась за высокой дверью библиотеки.

Не таков, однако, был Непряхин Виктор, старшина первой статьи с «Марата», чтобы так вот взять и уйти несолоно хлебавши.

Спустя полчаса Надя, выйдя из библиотеки, увидела: у низенькой ограды палисадничка, разбитого вдоль библиотечного здания, стоял Непряхин, его широкая штанина зацепилась за столбик ограды, Виктор дергался, бился, пытаясь высвободиться.

Он и не заметил, как вышла Надя. Крутился вокруг столбика, приседал, руками размахивал…

Надя изумленно вскинула брови и засмеялась, зажав рот ладошкой. Тут Виктор увидел ее, сердито сказал:

— Помогла бы лучше, чем смеяться.

— Как я… как тебе помочь? — спросила она.

— Садовника кликни… или не знаю кого… пожарную команду вызови…

— Да ты просто потяни наверх. — У Нади слезы потекли от нового приступа смеха.

— Просто… — Непряхин дергался всем телом. — Тебе просто, я тут уже полчаса… Ага, ага! — Нагнувшись, потянул штанину кверху. — Пошло, кажется… — Стянув клеш со столбика, выпрямился снял мичманку, помахал ею перед носом. — Ф-фу! Замучился…

Он проводил Надю до ее дома на улице Аммермана, всю дорогу нес веселую чепуху, байки из морской жизни рассказывал. Надя смеялась. Немного не доходя до дому, посерьезнела вдруг, сказала, что ужасно боится первого выпускного экзамена, сочинения.