Евгений Войскунский – Кронштадт (страница 20)
Когда проходили мимо Морского собора, Виктор прочел на афише:
— «Музыкальная история»! Это надо посмотреть, Надюш. Мировая комедия, я слышал.
И уже без всякой надежды спросил, когда дошли они до пропахшего кошками подъезда Надиной подруги:
— Так как, сходим в субботу в «Максимку»?
«Максимкой» в Кронштадте называли кинотеатр имени Максима Горького, помещавшийся в Морском соборе.
Надя вскинула на него глаза — большие, недоверчивые и словно бы ищущие защиты.
— Зачем ты пришел? — спросила. — Что тебе надо?
Не сразу ответил Непряхин:
— Нравишься ты мне, потому и пришел. Если неприятно, ты прямо скажи, и я не приду больше.
— Неприятно, — кивнула она, и опять показалось Виктору, что ее трясет мелкой дрожью. — Не хочу тайком… стыдно это…
— Ничего тут стыдного нет…
— Стыдно! — повторила она. И, помолчав немного, переступив ножками, сказала тихо: — В субботу перед кино зайди ко мне домой.
— Зайду… — Виктор помигал ошарашенно. — Непременно зайду! — крикнул он, а Надя между тем вбежала в подъезд. — Постой! Номер квартиры какой?
— Четыре! — донеслось из подъезда.
В субботу в начале восьмого Виктор, непривычно робея, постучал в обшарпанную дверь квартиры номер четыре. Услышал быстрый стук каблучков. Надя открыла, чинно поздоровалась, провела его по коридору мимо кухни, из которой доносилось постукивание молотка. В большой комнате, куда Надя ввела Виктора, один угол был отгорожен беленой стенкой.
— Это Виктор Непряхин, — сказала Надя напряженным голосом. — Он служит на линкоре «Марат», над которым шефствует наша школа. Вот.
Из-за швейной машины «Зингер» на Виктора уставилась бледная женщина в темном платье. У нее были темно-русые, с сединой, волосы, гладко стянутые в узел на затылке, и упрямый выпуклый лоб. Смотрела она настороженно — точь-в-точь как ее дочка.
— Здравствуйте, — негромко сказала женщина. — Садитесь. Сейчас чаю попьем.
— Здравствуйте, — сказал Виктор, сняв фуражку. — Вы не беспокойтесь, я пил…
Но Александра Ивановна, плавно поднявшись, вышла из комнаты — чайник на примус поставить. В кухне оборвался стук молотка.
— Не надо чая, — быстро сказал Виктор Наде. — Через сорок пять минут в «Максимке» начало сеанса.
Тут вошел в комнату широкоплечий мужчина в серых фланелевых штанах и белой майке, поверх которых был повязан фартук неопределенного цвета. Такого же — тускло-железного цвета — были у него волосы, зачесанные на боковой пробор. Был папа Чернышев ростом не высок, не пузат, но плотен, с сильными хваткими руками, с крепким раздвоенным подбородком. Вошел, улыбаясь, возгласил:
— А ну, ну, кто тут с «Марата»? Ага! — Прищурясь, оглядел Виктора, руку протянул: — Ну, будем знакомы.
— Папа, — сказала Надя, — мы с Виктором хотим в кино пойти.
— Да, там начало скоро, — развел руками Виктор с широкой извиняющейся улыбкой.
— Эх! — покачал головой Чернышев. — Вот какой «Марат»: кино ему давай. А ведь я на нем служил кочегаром, когда он еще «Петропавловском» прозывался. Ну что ж, раз так, приходи в другой раз, старшой.
В кино поспели под третий звонок. Журнал был скучный. Но началась «Музыкальная история» — ах! Понесли их певучие скрипки Чайковского в царство звуков. Виктор косился на притихшую Надю и видел ее широко раскрытый глаз, блестевший чистым блеском восторга. Лапушка милая (подумал он растроганно), хорошо, что я тебя нашел… Он представил, как придет с Надей в «Пятилетку», как они вступят в танцевальный круг… Душа у него пела в унисон с Лемешевым, сладко певшим с экрана…
Они вышли из кино в светлый вечер, плавно перетекающий в белую ночь. В ушах еще звучали долгие томительные созвучия. Виктор рассказал, что «Цирк» смотрел восемнадцать раз, а «Большой вальс» — всего семь, больше не успел, лучше этих картин никогда не было и не будет, а в «Пятилетке» у них, между прочим, и Любочка и Клавочка пели. Любочка замечательно поет, а уж какая красавица! Гораздо красивее Милицы Корьюс!
— Да ты в нее влюблен, — смеялась Надя. — В Любовь Орлову влюбился, надо же!
— В тебя я влюбился! — выпалил Виктор.
Надя вдруг пустилась бежать. Он догнал, встревоженно заглянул ей в лицо, кляня себя за несдержанность языка, ожидая выговора… Надя, тихо смеясь, взглянула на него быстро и — как показалось ему — лукаво.
— Ах ты быстроногая, — сказал он. — Все равно от меня не убежишь.
— Захочу — убегу.
Надя была оживленной, веселой в тот вечер, много смеялась. Слава богу (думал Виктор), растаял лед… выбежала девочка из детского садика на волю… Только б не вспугнуть…
Моросил теплый июньский дождик, когда Виктор пришел в воскресенье на очередное свидание — к тому самому подъезду, пахнущему кошками, где жила Оля Земляницына. Так Надя назначила. Они с Олей уже третий день готовились к экзамену по истории. Надя страшно боялась. Вышла на встречу с Виктором озабоченная, побледневшая от недосыпания, стала жаловаться, что плохо запоминает. Занятая своими страхами, не сразу обратила внимание на слова Виктора о том, что завтра линкор уходит в море. Потом спохватилась:
— Ты уходишь в море? Надолго?
— Не знаю, — сказал Виктор, сняв свою мичманку в мокром белом чехле и держа ее, как зонтик, над Надиной головой. — Ты смотри не забывай…
— Я и так стараюсь все даты запомнить и какие вопросы стояли на съездах…
— Я говорю: меня не забывай.
— А-а! — Надя тихонько засмеялась. — Тебя! Ладно, постараюсь. А ты до августа вернешься?
— Говорю же — не знаю. Нам такие вещи заранее не сообщают.
— А то ведь я в августе уеду в Ленинград — сдавать в медицинский.
— Ты ж отличницей идешь, тебя должны принять без экзаменов.
— А вдруг я на истории завтра срежусь?
— Не срежешься. Ты умная. Как Клара Цеткин.
— Прямо! — Надя вскинула на него взгляд. — Ой, Витя, чуть не забыла! Я что хотела спросить: ты читал сообщение ТАСС?
— Какое?
— Ну, сегодня в газетах! Насчет того, что му… слово еще такое… муссируются слухи, будто Германия хочет на нас напасть… будто войска на границе собирает…
— Знаю. Сам не читал, но нам говорили. Так ведь там сказано, что это враки. Надюш, дождик перестает, давай погуляем.
— Что ты! — Она округлила глаза. — Нам еще сколько билетов учить! Ну, я побегу, Витя…
Так они и расстались тогда, под моросящим дождем, и Виктор запомнил ее русые волосы, причесанные на прямой пробор так, что оставался открытым белый треугольник лба. Запомнил большие, серьезные, вопрошающие глаза… Зеленый жакетик, накинутый на плечи…
Он вспоминал все это, лежа на животе в кубрике. Саднила обожженная спина. Хотелось пить.
А линкор, укрывшись дымовой завесой от обстрелов с Южного берега, шел Морским каналом в Кронштадт.
Шел навстречу своей судьбе.
В булочной на Интернациональной стоит очередь за хлебом. Окно забито досками. Темновато. Только над прилавком горит лампочка, освещая весы, черные кирпичи хлеба, строгое лицо и руки пожилой продавщицы. Молча выстригает она талоны из карточек, молча режет и взвешивает хлеб.
— Это как же, Степановна, — частит старуха из очереди, принимая из рук продавщицы ломоть ноздреватого хлеба. — Было двести пятьдесят, а теперь двести стало?
— Норму срезали, — отвечает продавщица. — С десятого сентября. Следующий. Побыстрее, гражданки.
— Чего побыстрее? — протягивает ей карточку следующая в очереди женщина. — Сегодня больше не прилетит небось. Три раза бомбил сегодня:
— Я думала, — вздыхает кто-то из женщин, — весь Кронштадт разнесет. В госпитале — слыхали, нет, бабоньки? — много народу побил бомбами.
— На Морском заводе тоже.
— Он, главное, по кораблям метит. У меня сигнальщик был знакомый со сторожевика «Вихрь»…
— Следующий.
— …вечером вчера побежала в гавань — нету, говорят, «Вихря», потонул…
А в хвосте очереди стоит Надя Чернышева в сереньком пальтеце и белом беретике.
Старичок, стоящий перед ней, говорит дребезжащим голосом: