Евгений Войскунский – Искатель. 1969. Выпуск №5 (страница 33)
— Какой он из себя? — спросил Друмеш. — И мальчишки…
Дворник задумался, пожал плечами.
— Как какой? Высокий такой, представительный. В шляпе. Лицо, как у тебя, длинное, а вот нос другой — точно ястребиный, с горбинкой. Что еще? Брови… Да, да, брови, пушистые они у него, густые и как сажей намазанные…
— Ну, ну… А пацаны?
— Мальчишки как мальчишки, — продолжал дворник, поняв Друмеша по-своему, — оба как на одну колодку — небольшого росточка, рыжеватые. Только один, в кубанке который, с веснушками, а другой, что в кепке, без них, без веснушек…
— А раньше, папаша, ты их видел?
Полицай, строчивший протокол, оторвался от своего занятия, поднял голову.
— Нет, раньше я их не примечал. Они сказывали, когда к нему шли, что он, царство ему небесное, — дворник кивнул на тело Садового, — любил больше у них чаи гонять. Да и недавно он тут поселился, не то в конце сентября, не то в начале октября.
«Может, действительно навещал свояк», — подумал Друмеш про себя, а вслух сказал:
— Был у него свояк, верно, но только погиб он, под бомбу попал.
— Как под бомбу? — Дед оторопело заморгал глазами, испуганно шмыгнул носом.
— Бомба, она разве разбирает, где хороший человек, а где плохой? Упала на голову человеку — и все тут…
— Неужто были грабители? А я-то еще думал, почему они так поздно к нему?
Соседки, толпившиеся в дверях и норовившие заглянуть внутрь, в квартиру, лихорадочно зашушукались…
Эх, если бы знал «проницательный» дед-дворник, кто перед ним, кому он по простоте душевной описал внешность поздних гостей Ангела! Но не раскусил он «двоюродного брата» Садового, принял его искусную игру за чистую монету. А вскоре, сам того не ведая и не желая, оказал ищейкам сигуранцы еще одну услугу. И случилось это так…
Харитон и Друмеш шли по Преображенской. Недалеко от полицейского участка они увидели шагавшего им навстречу знакомого старика.
— Куда путь держим? — спросил Харитон, поздоровавшись с ним за руку.
— Гуляю, здоровье поддерживаю, — ответил старик, обрадовавшись встрече и возможности посудачить о том, о сем.
Вдруг он встрепенулся, прищурил глаза.
— Эка, неужто они?!
Харитон и Друмеш посмотрели в сторону, куда показывал дворник.
— Во-он, видите? — прошептал старик.
По противоположной стороне улицы шли, о чем-то оживленно разговаривая, двое — высокий мужчина в длинном коричневом пальто и шляпе и мальчишка в кубанке… Федорович и Яша.
— Глаза стали не те, — пожаловался дворник, — но кажется, они заходили тогда вечером к вашему родственнику… Точно, они!
Контрразведчики молча выразительно переглянулись, пожелали дворнику «хорошего здоровьица» и чуть ли не бегом направились вслед за свернувшими за угол дома, на соседнюю улицу, высоким мужчиной с ястребиным носом и его маленьким спутником…
В тот же вечер переодетый локатинент Друмеш постучался на квартиру к Федоровичу и, представившись работником городской примарии, попросил его пройти с ним. «Выправка кадрового офицера, — определил Федорович, окинув взглядом тощую фигуру «работника примарии». — Не иначе как из сигуранцы». Он шагал рядом с молчавшим Друмешем и проклинал тот день, когда согласился остаться в подполье. Собственно, как это произошло? — подумал он. — Почему он оказался в особом чекистском отряде? Это же форменное недоразумение, случайная ошибка, чекистом он никогда не был! Всю жизнь он то заведовал разливочным цехом на пивоваренном заводе, то руководил колбасной фабрикой, то был управляющим облвинтреста. Года два, правда, заведовал продовольственным магазином областного управления НКВД, а поэтому и писал в анкете: с такого-то по такое-то время — служба в НКВД.
Досадная, глупая строчка в анкете! Пустяк, в сущности, почти описка, каких-нибудь два-три слова, неточно зафиксировавших суть дела. Никакого, абсолютно никакого отношения не имел он к НКВД. Нет, раз уж так вышло, раз не миновать разговора начистоту с новой властью, то он попросит, точнее, потребует, чтобы она, эта новая власть, подошла к нему объективно. Видит бог, о подполье он и не помышлял. Да и какой из него подпольщик? Даже смешно… Как все это получилось? Он им расскажет. Он работал директором конторы культторга. В контору и склад попала бомба. После бомбежки он прибежал в горком партии, чтобы выхлопотать транспорт вывезти наиболее ценные товары. Дело, конечно, было не в балалайках и роялях, а в том, чтобы убраться подобру-поздорову подальше от грохота и ужасов войны. Но в горкоме его появление в такое время расценили по-своему и вместо грузовика предложили… должность комиссара в формировавшемся строительном батальоне. Он не возражал, согласился. Впрочем, имело ли смысл возражать, отказываться от комиссарства? Мигом отобрали бы партбилет, перевели бы из заведующего в рядовые работники. Да, несколько дней он был в строительном батальоне. А потом «заболел», отстал от батальона и оказался в Одессе. Надеялся отсидеться, затеряться в неразберихе военного времени, но не вышло. Однажды встретил знакомого из облторготдела, а тот сосватал его на должность управляющего Главпарфюмера. Нелепая была работа по военному времени, но что было делать? Все чем-нибудь занимались: одни рыли окопы, другие в этих окопах воевали. Он тоже не бил баклуши. Ну, а потом его вызвали в отдел кадров и, «как бывшему чекисту», предложили пойти на подпольную работу — в анкете же черным по белому было написано, что он когда-то работал в НКВД!.. Отказаться он не мог — лишился бы сразу всего на свете. Как руководитель филиала партизанского отряда Бадаева он сделал немного, так немного, что новая власть могла бы отнестись к нему снисходительно, тем более что он чистосердечно расскажет и о себе и об отряде… Впрочем, вся его деятельность в основном сводилась к тому, что он приказывал соблюдать конспирацию и отговаривал бойцов-подпольщиков от проведения крупных диверсий. Вот и Якову Гордиенко недавно он помешал взорвать дом офицеров на улице 10-летия Красной Армии. За диверсии, которые были совершены бадаевцами и группой Гордиенко, он не в ответе. Бадаев — сам по себе, а Гордиенко подчинялся больше командиру отряда, чем ему, Федоровичу. Единственный грех на его совести — убийство Садового. Почему он это сделал? Боялся разоблачения, боялся…
— Сюда, пожалуйста, — прервал его размышления Друмеш.
Как от удара, Федорович содрогнулся, побледнел: «работник примарии» вводил его в сигуранцу…
Эту радиограмму Владимир Александрович не получил. Радист в катакомбах принял ее спустя несколько часов после того, как вместе со связной Тамарой Межигурской капитан Бадаев ушел в город на встречу со Стариком.
Оказалось, что есть вещи более страшные, чем газовая атака, — предательство. Именно об этом и свидетельствуют строчки из архивных документов:
«Яков Гордиенко. Украинец. Год рождения — 1926-й. Проживает на улице Нежинской в доме № 75. Волосы и брови каштановые. Глаза карие. Лицо овальное… Характерные черты: бесстрашный…
Проведена очная ставка государственного преступника Якова Гордиенко с Бойко-Федоровичем.
Следователь к Гордиенко:
— Ты знаешь этого человека?
Гордиенко:
— Нет.
Следователь к Бойко-Федоровичу:
— А вы?
Бойко-Федорович:
— Это мой связной… Командир молодежной группы…
Бойко-Федорович к Гордиенко:
— Яша, брось запираться. Наша карта бита. Лучший выход из положения — быть правдивым. Не упрямься: расскажи о засекреченных входах в катакомбы, о том, где Молодцов прячет рацию.
Гордиенко:
— Жаль, Иуда, что у меня нет пистолета… Вспомни, как ты ползал передо мною на коленях…
Следователь к Бойко-Федоровичу:
— Расскажите о случае, о котором упоминает ваш связной.
Бойко-Федорович:
— Однажды Яков пришел ко мне и сказал: «Я начал минировать дом офицеров на улице 10-летия Красной Армии». Я приказал ему отложить операцию. Даже подчеркнул, что это распоряжение Молодцова. Мальчишка мне не поверил. Он выхватил браунинг и направил его на меня. «Врешь! — крикнул он с яростью. — Я только что от Молодцова. Дядя Володя требует дел, а ты отсиживаешься, как крот». Тут я стал просить Якова не делать безрассудного шага, убеждал всячески, что пользы эта операция в данный момент не принесет…