Евгений Воробьев – Высота (страница 9)
– Тяжело, очень тяжело…
– С планом как раз не тяжело. Это без плана тяжело. Завтра наверстаете?
– Постараемся.
– Это не ответ.
– Хочу попросить еще два дня.
– И вы правы. Но просто нет у меня этих дней. Неоткуда их взять…
– Как-нибудь поднатужимся…
– Нет у вас уверенности… Ни в голосе. Ни в поведении. Ни в работе. Что вы глаза опускаете? Что я вам – неприличный вопрос задаю? Опять голову повесили?
– Это я такой сутулый.
Слышится чей-то приглушенный смех.
– А лестницы на эстакаду готовы?
– Вот сейчас, – прораб смотрит в окно на сполохи сварки, – доваривают!
– Вчера почему не варили?
– Думал, «Стальмонтаж» со своими людьми сделает.
– Оказывается, надо было Москву запросить, кто нам эти лестницы приварит. Что вы мне тут загадки загадываете и ребусы сочиняете?
Дымов сердится, а когда сердится, наклоняет голову и смотрит исподлобья.
– А все потому, – продолжает Дымов неторопливо, в раздумье, – что мы слишком долго привыкаем друг к другу. На каждой домне заново знакомимся. Только сработаешься с человеком – прощаться приходится. А я вот мечтаю, чтобы все конторы переезжали со стройки на стройку, как цехи одного завода…
Дымов помолчал и уже совершенно другим тоном сказал, обращаясь к прорабу:
– Чтобы завтра вы и ваши сварщики появились на эстакаде в последний раз. Чтобы больше я вас там не видел. А как лестницы на наклонном мосту?
– Вечером закончили.
– Ходить можно? Или лазить придется?
– Можно ходить.
– Ну, я, например, могу сейчас пройти по этим лестницам?
– Если проект предусматривает ваши габариты – сможете.
Смеются все, а Дымов охотнее других. Дымов – крупный, грузный, а лесенки, ведущие на колошник, очень узенькие.
Дымов предоставил слово Дерябину. Тот поспешно встал, пожевал тонкими губами и начал обстоятельно докладывать, но, перехватив нетерпеливый взгляд Дымова, быстро закруглился:
– В общем, Иннокентий Пантелеймонович, нужно считать, что с графиком – порядок.
– Нельзя ли все-таки сжать ваш график?
– Насколько я помню, Иннокентий Пантелеймонович, ни одна из построенных в прошлом году домен…
– При чем здесь прошлый год? В прошлом году вы сидели в главке и хвалили нас за темпы. А сейчас за те темпы нас с вами ругать следует.
– Монтируем, Иннокентий Пантелеймонович, согласно проекту.
– Когда проект утверждали, на такой башенный кран не рассчитывали. А у вас вот какой могучий помощник появился! – И Дымов показал пальцем на окно, в сторону крана.
Дерябин пожал плечами и сделал жест, словно умывал руки.
– Рисковать надо вовремя, Иннокентий Пантелеймонович. Поскольку я отвечаю за монтаж…
– А я что же, по-вашему, не отвечаю за монтаж? – Дымов уже пригнул голову и с сердитым вниманием, исподлобья, смотрел на Дерябина, будто впервые видел его длинное, сплюснутое с обеих сторон лицо.
– Любите вы, товарищ Дерябин, спокойную жизнь, – неожиданно сказал Гинзбург твердым, решительным голосом; таким тоном говорят иные мягкосердечные люди, которые знают о своей слабости и стараются скрыть ее от окружающих. – Никак свой отдельный кабинет не забудете.
– Спокойная жизнь? – Дерябин недовольно поморщился. – Я бы, между нами говоря, не сказал, Григорий Наумович, что у меня спокойная жизнь.
– Не в том дело, чтобы доложить здесь о выполнении графика, – сказал Дымов жестко. – Еще бы вы план не выполнили!.. С таким народом! С такими подъемными механизмами! Но есть у вас эдакая трестовская манера – резервы припрятать. Чтобы потом в героях числиться. Думаете, мне нужны такие герои? Не нужны! Почему наверху мало народу?
– Тесно там, Иннокентий Пантелеймонович. Верхолазы будут возражать.
Токмаков с трудом удержался, чтобы не крикнуть с места: «Вранье!»
– Откуда вы знаете! Наверху были сегодня?
– Откровенно говоря, не был, Иннокентий Пантелеймонович, но…
– А вчера? – У Гинзбурга уже опять был скучающий вид, а глаза полузакрыты.
– Вчера, Григорий Наумович, не пришлось, но сами понимаете…
– Вот в том-то и дело. – Дымов вновь сердито посмотрел на Дерябина. – А Токмаков говорит, что можно еще укрупнить детали, утяжелить подъемы.
Дерябин передернул плечами.
– Мало ли что говорят, Иннокентий Пантелеймонович! – Дерябин покрутил в руках свиток с чертежами. – Токмаков – известный сорвиголова…
– А что по этому поводу думает сам товарищ Токмаков? – Дымов поискал глазами Токмакова и слегка подался вперед, отчего его плечи стали еще более покатыми.
Дерябин, следуя за взглядом Дымова, увидел в углу за печкой Токмакова, Откуда он тут взялся? Сам напросился? Пригласили? И зачем? Очная ставка?
Токмаков встал, чувствуя на себе любопытные взгляды. Стенографистка перестала чинить карандаш, а Гинзбург поднял веки и принялся сосать незажженную трубку. В комнате стало очень тихо, гул стройки за окном сделался более явственным.
– Монтаж укрупнить можно, кран позволяет, – сказал Токмаков твердо.
– В некоторой степени позволяет, – сказал Дерябин, не подымая глаз на Дымова. – Хотя и не вполне…
– Понятно! – Дымов стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнули карандаши, лежащие перед стенографисткой. – Вот именно – не вполне!
– Сами понимаете, Иннокентий Пантелеймонович, – вздохнул Дерябин. – Откровенно говоря, придется повернуть всю работу.
– Только смотрите, товарищ Дерябин, чтобы у вас не получилось, как у того прораба, который обещал повернуть всю работу на триста шестьдесят градусов…
Дерябин сидел обиженный и все поглядывал недоверчиво в ту сторону, где сидел Токмаков.
Дерябину не хотелось прислушиваться ко всему этому. Надоело. Дымов его все-таки не ценит, как он того заслуживает. Придирается. Вечно недоволен, даже если монтаж идет по графику. Когда же кончится эта стройка? Невыносимо!
Два с половиной месяца еще торчать в Каменогорске. А в отпуск – зимой? Зина опять надуется. Хорошо, если обойдется без истерики…
Неприятности у Дерябина начались сразу после Нового года, когда министр сказал на совещании: «А вам, Дерябин, полезно будет глотнуть свежего воздуха. Сидите сиднем в кабинете, а проветриваете его плохо». И вот послали в эту командировку на периферию. Добро бы министр послал его старшим прорабом временно, ликвидировать прорыв, потому что не надеялся на местных инженеров! А если эта командировка – постоянная? Уже полтора месяца Дерябин глотает свежую пыль и его обдувают сквозняки на высоте. И от работы этой тошно, и в свободные вечера скучища. Он уже и забыл, когда последний раз в преферанс играл. Сыграть бы пулечку – так не с кем… Дерябин до сих пор не перевел свои часы на местное время. Так ему удобнее звонить по ночам в Москву, жене. Только поздно ночью жену застанешь дома. Конечно, дома ей скучно. Крутятся вокруг нее всякие шаркуны, как в новогоднюю ночь в «Метрополе»: «Разрешите пригласить вашу даму!» А потом и разрешения спрашивать не стали. Надо ночью опять позвонить Зине… Когда же кончится эта каторга?..
Зазвонил телефон. Дерябин встрепенулся, как разбуженный. Дымов взял трубку.
– Да. Что?.. Здравствуй. – Лицо его стало растерянным. – Стеклянный? Позвони потом… Срочно?
Дымов зажал рукой трубку и спросил у стенографистки шепотом:
– Стеклянный – через два «эн»?
Стенографистка торопливо кивнула и шепотом же ответила:
– Одно из трех исключений…