Евгений Воробьев – Высота (страница 13)

– Сын.

Она прошла несколько шагов, опустив голову, затем спросила:

– А вы разве знаете Карпухина?

– Фронтовой дружок у него подручным хлопочет.

– Да, сын, – повторила Маша как бы про себя. Оба долго шагали молча, а когда поравнялись со школой, Маша рассказала, что это здание стоит как раз на месте того барака, в котором помещалась первая школа города. Ученики писали углем на фанере – не было мела, классной доски. Весь класс занимался по одному букварю, по одному задачнику. Вместо звонка о переменах возвещал буфер от вагона. Сторожиха била в буфер, как в колокол… Самой Маше и Андрею Карпухину учиться в бараке уже не довелось, но старшеклассники рассказывали.

На угловом доме Токмаков прочитал синюю табличку: «Улица Маяковского». На бульварчике против большого дома стоял мраморный Маяковский – статный, широкоплечий, с высоко поднятой головой.

– Москвичи двадцать лет такого памятника ждут не дождутся. Как вы думаете, Маша, эта улица всегда так называлась?

– Как же она могла еще называться? У нас же не было Соборных и Дворянских.

– Но как же тогда могли на улице Маяковского, да еще против памятника, построить такой дом?

Токмаков остановился против большого, странно выкрашенного дома. Цоколь светло-серый, первый этаж почти черный, а верхние желтые. Бетонные козырьки у подъездов неоправданно массивные. И без того низкие двери казались поэтому еще ниже. Токмаков подумал, что Медовцу, наверно, придется пригнуться, чтобы войти в такой подъезд. Вместо балконов в доме были глубокие, полутемные ниши с решетками.

– Плохой дом, – согласилась Маша.

– Плохой дом – хуже всего. Плохую книгу забудут или вообще не прочтут. Плохую картину снимут со стены. Плохая песня? Не станут петь, и только! Я не представляю себе: как можно построить плохую домну? А вот такой дом построят, и будет стоять этот каменный урод до скончания веков. И дети помянут того архитектора недобрым словом. И внуки. И правнуки. И чем дальше, тем все больше будет доставаться архитектору от потомков. Когда еще этот дом снесут! Как же можно такие дома строить в новом городе?!

– У нас на правом берегу таких домов не строят. Здесь же старый город.

– Старый? – рассмеялся Токмаков. – А сколько ему лет?

– Лет двадцать.

– Разве вы старая?

– Конечно. – И поспешила добавить: – На три года старше.

Они свернули с улицы Маяковского и шли сейчас по молодому бульвару к дамбе. Тень от деревьев узорными пятнами ложилась на песок.

Маша обрадовалась:

– Видите? Уже дают тень!

– Разве это тень? – поддразнил Токмаков.

– Ничего вы не понимаете! – Маша простерла руки, как бы ловя тень. – Привыкли свои домны клепать, и никогда не поймете, что такое первая тень. А я со слезами сажала этот карагач и акацию. Попробуйте здесь деревце вырастить! И пыль, и всякие газы, и копоть от ваших домен… А ведь смотрите, как вытянулись за три года! Все прижились. Мы свою породу вывели: морозоустойчивую, газоустойчивую…

– А козоустойчивой породы еще не вывели?

– Моих посадок козы не трогают. Говорят, у меня рука легкая. Что ни посажу – все привьется, и никто не сломает.

– Жаль, я не саженец.

Маша засмеялась.

– Саженец на одном месте растет, а вас пришлось бы все время выкапывать и перевозить с места на место.

– Это верно, я птица перелетная.

– А я, – сказала Маша в тон Токмакову, – всеми корнями в здешней земле…

Глава 8

Удивительно короткой оказалась сегодня дорога. Токмаков как-то незаметно очутился на правом берегу. Неужели они с Машей прошли по дамбе? Он вспомнил облако пара, подымавшееся над водой в том месте, где в пруд поступает отработанная горячая вода.

Чапаевский поселок тянулся по берегу пруда. Токмакову, чтобы попасть домой, следовало повернуть направо, на север, а он с Машей зашагал налево, к югу от дамбы.

Во всем поселке было только одно двухэтажное здание – школа.

– Здесь письмоносцем легко работать, – сказала Маша, неожиданно возвращаясь к разговору, который они вели на левом берегу. – Без лестниц.

Поселок сплошь состоял из маленьких, чаще всего одноквартирных домиков с усадьбами. Здесь жили кадровые рабочие, мастера, инженеры и служащие завода, и, судя по возрасту деревьев в садах и садиках, поселок был не так молод.

– А что у нас произошло после вашего ухода! – вспомнила Маша, подходя к дому. – Вам Бориска ничего не рассказывал?

– Ничего.

И тогда Маша расказала, что Борис в тот вечер не сразу заснул. Все еще пошатываясь, всклокоченный, в одних трусах, он шумно ввалился в столовую, когда ужинали. «Это что такое?» – грозно спросил отец. «П-привет от рабочего класса!» – Борис покровительственно помахал рукой. «Хорош пролетарий!» – «А п-про-летариата у нас, отец, нету. Поскольку нету, – Борис пощелкал пальцами, – п-прибавочной стоимости. Что Карл Маркс и Фридрих Энгельс говорили?..» – начал Борис объяснять с пьяным апломбом. Ну, тут отец не выдержал. Он выпроводил Бориса из столовой, довел его до кровати, достал ремень и, осердясь, три раза как следует вытянул его ремнем пониже спины.

А рука у отца тяжелая! Стегал он Бориску и приговаривал: «Это тебе – от Карла Маркса, это – от Фридриха Энгельса, а это – от меня, беспартийного…» Бориска, хоть и морщился от боли, держался стойко, прощения не просил. А когда уже отец выходил из комнаты, сказал: «Это у тебя, отец, п-пережитки в сознании!»

Оба посмеялись над злоключениями Бориса, оба ему посочувствовали.

Токмаков проводил Машу до калитки. Она пригласила его зайти.

– У нас спокойно. Отдохнете.

В глубине стоял дом, выкрашенный в веселый светло-голубой цвет. У калитки, закидывая грозди на улицу, росла рябина, бузина. Бузина уже была красная, а рябина янтарно-желтая.

Калитку распахнул улыбающийся Борис.

Он так рад был неожиданному приходу прораба, что даже не удивился – каким образом тот оказался здесь вместе с Машей?

Маша познакомила Токмакова с отцом.

– Милости просим, – сказала Дарья Дмитриевна. Она вышла на крыльцо, вся пышущая жаром, только от плиты. – Много про вас от Бориски наслышаны. Обед сейчас поспеет. Вы уж тут с Кирилл Данилычем и Машуткой…

Дарья Дмитриевна заторопилась обратно на кухню. А Берестов насупил густые черные брови и спросил:

– Это вы наконец чай явились пить? Так тот чай уже простыл. Неделю ждали.

– А вторично меня не приглашали. – Токмаков трагически развел руками.

– Ну вот что, – сказал Берестов строго, – хоть вы и гость, а баклуши бить нечего. Ставили когда-нибудь антенну?

– Признаться – не приходилось. У меня и радиоприемника нет.

– А у нас есть, только без антенны. Трещит – ушам больно… Пойдем-ка, прораб, до обеда поработаем.

– Да пусть отдохнет! – вступилась Маша.

– А ты что – скучать без него будешь?

– Отец!

– Не бойся, на крышу его не пущу. Он с Бориской внизу будет помогать.

– Я – внизу?! – Токмаков изобразил возмущение. – И это вы говорите верхолазу?

Вскоре высоченный шест уже торчал над крышей, антенна была натянута, и все вернулись в дом, чтобы проверить, насколько стала лучше слышимость. Борис вертел ручки приемника, и чуткий волосок обежал по шкале, подсвеченной сзади, чуть ли не весь земной шар. В эфире потрескивало, прорывался скрипичный пассаж, иноязычная речь, чьи-то далекие позывные, «морзянка», клочок джазовой музыки.

– Как говорит Пасечник – концерт по заявкам лордов, мэров, сэров и пэров, – прокомментировал Токмаков монотонные и в то же время визгливые ухищрения джаза.

– По моим заявкам тоже три раза передавали, – похвастал Борис. – Теперь жду куплеты болельщика из оперетты «Одиннадцать неизвестных».

– Мы твои куплеты и в саду услышим, – проворчал Берестов. – Идем, прораб.

Маша виновато посмотрела на сонного Токмакова, тот поплелся за неугомонным стариком.

– Лучше нет, чем фруктовые деревья, – разглагольствовал Берестов. – Весной – цветы. Летом – зелень. Осенью – плоды. Это ведь я пристрастил Машутку к деревьям. Из-за меня, грешного, она по зеленой части пошла… Здесь, в этой степи, сроду плодовые деревья не росли, а теперь – пожалуйста!

Берестов широким жестом обвел свои владения. Затем он принялся внимательно оглядывать какую-то неказистую яблоню с худосочными плодами. Токмаков воспользовался паузой и безбоязненно зевнул.