Евгений Воробьев – Незабудка [сборник 1987, худож. О. П. Шамро] (страница 95)
Тучи повисли над вокзалом низко, словно клочья паровозного дыма. Дым заволакивал, открывал и вновь заволакивал фонари на перроне, красный глаз выходного семафора и светящийся циферблат вокзальных часов.
Ну вот, среднеевропейское время уже отслужило свою службу, пора переставлять стрелки. Я подтянул было рукав своего плаща, но, взглянув на запястье, с удовольствием вспомнил, что часов у меня нет…
А кто — подумайте только! — появился в последнюю минуту на перроне? Сам Люциан Янович!
Он сильно запыхался, вытирал пот с лица пестрым платком, топорщил и без того колючие усы. А вот и его подарки — шахтерская лампочка и бумажный сверточек, в котором что-то весело булькает.
При этом у штейгера был такой вид, словно он отбывает здесь, на перроне, казенную повинность и пришел не столько проводить меня, сколько убедиться в том, что я наконец-то убрался восвояси.
Я не успел поблагодарить за подарки, все заглушил шумный восторг, с каким встретились Сабина и Люциан Янович.
— Разве они знакомы?
Люциан Янович поглядел на меня с подчеркнутым удивлением, будто мой вопрос был по меньшей мере бестактным. Где же пан из Сибири видел крестного, который не был бы знаком со своей крестницей?! Гм, пожалуй, уместнее задать вопрос — когда пан Тадеуш успел так хорошо узнать его крестницу. Даже провожать пришла…
— Ах, пан Люциан! Как вы любите класть краску на мои щеки! — Сабина и в самом деле зарделась. — Пан инженер разыскивал мамусю. Они знакомы со времен войны, половину всей жизни…
А давно Люциан Янович дружит с семьей Сикорских? Оказывается, еще до войны он работал вместе с отцом Сабины, тоже был машинистом насоса, дежурили вместе, на одном горизонте, уже выработанном…
— А какой горизонт?
— Двести шестьдесят два…
И только в это мгновенье меня озарила запоздалая догадка.
Я узнал, узнал пана штейгера!!!
А он еще вглядывался в меня ищущим, колючим взглядом.
Сдерживая волнение, я произнес старый пароль:
— Бардзо проше понюшку табачку. Мне показала к вам дорогу святая Барбара…
Люциан Янович принялся тереть лоб.
Глаза, спрятанные за насупленными бровями, молодо сверкнули, и он произнес дрогнувшим голосом:
— Вшистко в пожондку… Дорога верная!
И Люциан Янович, он же пан Стась, засунул руку в карман и достал оттуда щепотку табаку. Словно это был тот самый нюхательный табак и он пролежал у него в кармане все годы!
Мне было трудно узнать пана Стася, а ему меня — еще труднее. Мимо него прошла тогда в темноте шахты вереница узников, похожих на скелеты, вывалянные в угольной пыли.
Мы долго жали руки, тискали друг друга в объятиях и вглядывались в лица.
— Я же вас искал! У многих спрашивал. И никто не знал машиниста насоса Станислава…
— Какого Станислава?
— Но ведь Стась — имя уменьшительное?
Люцин Янович снисходительно посмотрел на меня.
— То не имя. Подпольная кличка. Однако конспиратор ты похуже, чем инженер, пан Тадеуш! Разве живой Станислав стал бы прятаться под кличкой «Стась»?! И потом — никто не помнит, что я дежурил когда-то у насоса. Все равно, если бы я ходил вчера по шахте «22 июля» и спрашивал: «Никто не видел, куда ушел пан арестант?!»
Все чаще поглядывал я на вокзальные часы. Давно известно, что последние минуты — самые томительные.
Сабина заметила плохо скрытое мной нетерпение и поняла его правильно. Она призналась, что тоже не любит долгих прощаний. Даже с самыми близкими людьми! Она читала где-то, а может, слышала, что прощанье — если иметь в виду не само присутствие, а чувства, какие люди переживают в эти минуты, — следовало бы скорее отнести к разлуке, чем к свиданию. Человек еще не уехал, он рядом, вот его теплая рука, но он уже отсутствует. И затянуть расставанье — значит продлить разлуку, а не свиданье.
Наконец поднял руку выходной семафор, он виднелся теперь сквозь зеленые клубы пара.
Перед тем как расстаться, Сабина, подобно своей матери, произнесла слова молитвы за путешествующих — насколько я понял, она хотела избавить меня от бурь, голода и всяческих напастей и дала мне в спутники каких-то ангелов-телохранителей, которым поручила довести меня до родного дома.
На прощанье Сабина горячо поцеловала меня. Я прочел в ее потемневших глазах благодарность. А вот почувствовала ли Сабина, как я благодарен ей за то, что она живет на белом свете?
И я пожелал ей такого счастья в жизни, о каком сам только мечтал…
1961
Старик и его ученики
Документальная повесть
Рядом со Стариком
Десять лет назад комбриг Альфред Тылтынь привел своего младшего брата Поля Армана к моложавому, но уже поседевшему человеку, которого заглазно называли Старик, — к своему шефу Берзину, начальнику Главного разведывательного управления Красной Армии.
Арман знал героическую биографию Берзина. Юношеское восхищение Поля оказалось стойким. В Главразведупре Берзина называли Павлом Ивановичем, а по метрике он — Петер Кюзис. Семнадцати лет приговорен царским военно-полевым судом к расстрелу за участие в вооруженном восстании. Смертную казнь несовершеннолетнему Кюзису заменили тюрьмой. После освобождения он работал в подполье под конспиративными именами Малниетис (Далекий), Скуя (Хвоя), Павел. Царская охранка выследила Петериса Кюзиса. Снова суд, тюрьма, ссылка навечно в Иркутскую губернию. Оттуда юноша совершил побег, а готовиться к побегу начал, едва переступив порог тюрьмы.
Арман знал, что Берзин приехал в Испанию с Дальнего Востока.
Ян Карлович, все такой же ладный, подтянутый, приветливо встретил Армана в штабе обороны Мадрида в подземелье, в комнате с могучими сводами. Серые глаза Берзина потеплели.
— А поворотись-ка, сынку, — Берзин осторожно приобнял Армана, заметив, что руки у него забинтованы. — Здравствуй, Пауль, здравия желаю, капитан Грейзе! Ну как, привык к своему псевдониму? Не очень меня ругаешь? Это ведь я — твой крестный!
— Меня иногда за немца принимают…
— Фамилия и в самом деле немецкая. В нашем уезде еще в пятом году, когда драгуны и жандармы ловили «лесных братьев» в лесах Земгалии, мне спас жизнь барон Грейзе. Пожалел мальчишку и спрятал у себя в барском доме от карателей. Когда я узнал, как много немецких товарищей едет сюда в батальон Тельмана, захотелось воскресить добрую остзейскую душу. Чтобы не забывать о диалектике и не подходить упрощенно к национальному вопросу… Та-а-ак, копоть успел отмыть, а на лице ожоги и кровоподтек… Выходит, не зря тогда отправил тебя в пятую мотомехбригаду — научился у Альфреда кое-чему. Узнал бы он про твои боевые дела — порадовался издалека за своего Пауля…
Арман кивнул коротко, он понял, что любые расспросы о местонахождении Альфреда в этой обстановке неуместны.
— А ты времени не терял, — улыбнулся Берзин. — Не успел доехать до главного советника генерала Гришина и получить от него советы, а уже изрядно потрепал нашего каудильо Франко. Он жаловался на тебя…
— Звонил вам в Мадрид?
— Зачем ему звонить? Франко собирается на днях лично пожаловать сюда…
Улетучилась мимолетная веселость, Берзин посуровел. Арман вгляделся в него — заметно побелел ежик волос, но серо-голубые глаза полны молодого блеска, и, хотя на нем штатский костюм, строевая выправка чувствовалась, даже когда шел к столу; Берзин сел в старинное кресло с высокой спинкой.
Как бы ни был встревожен, взволнован, он всегда разговаривал с подчиненными спокойным тоном; сколько бы бессонных ночей ни пряталось в его усталых глазах, хватало выдержки скрывать, что устал до изнеможения, работал в полную силу, не помышляя об отдыхе — как волшебный радиопередатчик, у которого никогда не иссякают батарейки и который обладает способностью во время работы аккумулировать нужную ему энергию.
Берзин не расспрашивал о драматических событиях, разыгравшихся в городке Сесенья, где воевал Арман. Наверняка ему уже об этом доложил начальник штаба Мадридского фронта Висенте Рохо, или наш военный атташе Владимир Горев, или Семен Кривошеин, он же полковник Мелле.
Берзин был очень недоволен обстановкой в штабе Центрального фронта. Нарушают основные законы фронтовой конспирации, идет утечка секретной информации.
Нетрудно понять, какой урон принесло громогласное оповещение о предстоявшем 29 октября наступлении на Сесенью. Если бы просто агитационный призыв, а то — с выдачей всего оперативного приказа о наступлении! Приказ разослали в республиканские части, нарушив его секретность. Но нет смысла огорчаться только по одному этому поводу: в канун наступления приказ высшего военного командования Центрального фронта передавался еще и по радио!
Берзин достал из ящика стола лист с переводом этого приказа на русский:
«Слушайте, товарищи! Двадцать девятого, на рассвете, появится наша славная авиация и обрушит на подлые головы врага много бомб, она будет расстреливать его из пулеметов. Затем выйдете вы, наши смелые танкисты, и в наиболее чувствительном для противника месте прорвете его линии. А уж затем, не теряя ни минуты, броситесь вы, наша дорогая пехота. Вы атакуете части противника, уже деморализованные, вы будете бить их и преследовать до полного уничтожения…»
— До полного уничтожения еще очень далеко, — вздохнул Арман, возвращая бумагу.
— Не приказ, а какая-то прокламация, разосланная не к месту и не ко времени. Не пойму — чего у сочинителя больше: глупости или зловредного умысла? Иногда дурак и предатель отлично уживаются и дополняют один другого.