Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 16)

Ровно в пятнадцать часов ноль ноль прозвучал резкий, пронзительный свисток главного арбитра матча Николая Латышева. Сто тысяч голосов на трибунах слились в один гигантский, нервный выдох, подняв в небо облако белого пара. Финал начался.

С самых первых же секунд матча Спартак, как и ожидалось, по-хозяйски забрал тяжелый, мокрый кожаный мяч под свой тотальный, подавляющий контроль. Интеллигенты из Промкооперации начали неспешно, с чувством собственного превосходства плести свои знаменитые, кружевные комбинации в центре поля. Игорь Нетто элегантно, подняв голову, в одно-два касания раздавал ювелирные передачи на фланги, Сальников пытался запутать суровых защитников Локомотива своими фирменными, изящными финтами, а Симонян постоянно искал свободные зоны в штрафной площади. Они играли легко, невероятно технично, непринужденно демонстрируя всем ста тысячам зрителей свой подавляющий класс.

— Ох, закружат они нас сейчас, закружат до смерти, — пробормотал старый Михалыч, бледнея и нервно комкая в замерзших руках намокшую программку матча. — У наших-то парней и мяча почитай что нет. Бегают без мяча, силы тратят попусту. Загоняют их балерины.

— Пусть кружат! — рявкнул Степан, не отрывая горящего взгляда от поля и стискивая кулаки. — Пусть танцуют свои вальсы, пока ноги целы! Главное — к штрафной нашей их близко не подпускать! Пусть в центре поля катают!

И Локомотив действительно не пускал. Железнодорожники с первых минут не пытались переиграть Спартак в тонкую технику — на таком вязком, мокром поле и против такого соперника это было бы чистым, немедленным самоубийством. Они противопоставили спартаковским кружевам глухую, железобетонную, отчаянную стену из собственных тел.

Каждое, даже самое легкое касание мяча спартаковским игроком немедленно встречалось жестким, бескомпромиссным, влетающим прямо в кость подкатом защитников Локо. Из-под шипов летели комья мокрой земли и брызги воды. Валька Бубукин носился по всему огромному полю челноком, как заведенный механизм с бесконечной пружиной, выжигая мокрую траву под ногами Нетто и не давая капитану Спартака ни секунды на раздумья. Ворошилов хриплым, срывающимся голосом командовал обороной, выстраивая своих защитников в две непробиваемые линии.

Шла только пятнадцатая минута матча. Спартак давил всей своей колоссальной массой. Симонян, получив хитроумный пас пяткой от Сальникова, чудом проскользнул мимо двух поскользнувшихся в грязи защитников Локомотива, вышел на убойную позицию и мощно, с носка, пробил в самый нижний угол ворот.

Стадион единым стоном ахнул. Казалось, это неминуемый, верный гол. Но высоченный Володя Маслаченко, вытянувшись в немыслимую струну параллельно земле, самыми кончиками пальцев в невероятном кошачьем прыжке перевел тяжелый, скользкий кожаный мяч на угловой.

Илья Борисович сзади разочарованно, страдальчески простонал, схватившись за сердце. Иван Токарев, не обращая на него внимания, опустил замерзшую руку за пазуху своего пальто и достал тяжелые серебряные карманные часы. Щелкнул крышкой, бросив быстрый взгляд на циферблат. Тик-так. Тик-так. Время тянулось невероятно, мучительно медленно. Выдержать такой сумасшедший, непрерывный прессинг все девяносто минут было физически невозможно ни для одной команды в мире. Команде Бориса Андреевича Аркадьева срочно, жизненно необходим был воздух. Им нужна была передышка. Им нужен был хотя бы один крошечный шанс, чтобы огрызнуться и показать зубы.

Девятнадцатая минута матча.

Очередная, массированная, многоходовая атака Спартака, казавшаяся бесконечной, наконец-то захлебнулась на самых подступах к штрафной площади Локомотива. Жесткий, неуступчивый защитник железнодорожников Женя Рогов, абсолютно не церемонясь и не думая о красоте игры, с размаху выбил тяжелый мяч куда подальше от своих ворот, просто разряжая обстановку.

Грязный кожаный снаряд, описав в сером небе высокую, долгую дугу, приземлился точно в центральном круге. Спартаковские защитники, слишком уверенные в своем превосходстве и увлекшиеся тотальной осадой чужих ворот, на какое-то крошечное мгновение потеряли предельную концентрацию, ожидая, что мяч легко заберут их полузащитники.

И этого единственного мгновения расслабленности хватило сполна.

К падающему мячу коршуном, сметая все на своем пути, рванулся капитан Локомотива Виктор Ворошилов. Он не стал возиться с мячом, не стал пытаться обыгрывать подбегающих соперников или останавливать игру. Он, обладая невероятным периферическим зрением, краем глаза уже увидел реактивное движение своего товарища на пустом правом фланге. Ворошилов мгновенно, не опуская мяч на землю, в одно касание левой ноги выдал гениальный, разрезающий всю высокую оборону противника длинный пас на ход.

По правому краю поля, взметая шипами фонтаны грязной воды, словно разогнавшийся под уклон курьерский экспресс, несся неутомимый Валентин Бубукин.

Трибуны стотысячных Лужников одновременно, как по взмаху невидимой дирижерской палочки, вскочили на ноги, забыв про холод и дождь. Сто тысяч человек разом задержали дыхание.

— Давай, Валька! Беги, родной! Жми их! — дико, страшно, окончательно срывая голос, заорал Иван Токарев. Он вскочил ногами на свою деревянную скамью, рискуя упасть, и до побеления в костяшках сжимал в правой руке открытые карманные часы.

Бубукин на сумасшедшей скорости подхватил тяжелый мяч. До ворот Спартака было еще далеко, метров двадцать или даже больше. Спартаковский вратарь Валентин Ивакин, опытным нутром почувствовав смертельную, неотвратимую угрозу, начал стремительно выходить из своих ворот, отчаянно пытаясь сократить угол обстрела и напугать нападающего.

Но Бубукин не стал сближаться. Он прекрасно знал убойную силу своего удара. Не сбавляя сумасшедшего хода, не делая лишних касаний, он мощно замахнулся и со всей накопившейся пролетарской яростью, со всей заводской обидой за прошлые унижения приложился к тяжелому, мокрому мячу своей правой ногой.

Удар получился страшной, сокрушительной, поистине пушечной силы.

Тяжелый кожаный мяч, прочертив в холодном, влажном октябрьском воздухе невидимую, идеальную траекторию, с невероятной, пугающей скоростью вонзился точно в нижний, левый от вытянувшегося в отчаянном прыжке вратаря угол ворот. Сетка натянулась и затрещала, приняв в свои объятия снаряд.

На одну долгую, бесконечную долю секунды огромный, стотысячный стадион погрузился в абсолютную, ватную, мертвую тишину. Никто на центральных трибунах просто не мог поверить в то, что только что произошло на их глазах. Никто из столичной элиты не ожидал от зажатых на своей половине поля, отбивающихся аутсайдеров такого смертоносного, кинжального, идеально исполненного выпада.

А затем бетонная чаша Лужников взорвалась.

Это был далеко не просто крик спортивной радости. Это был дикий, первобытный рев, извержение проснувшегося вулкана, колоссальная звуковая волна, которая с силой урагана ударила в бетонные козырьки верхних ярусов трибун и отразилась обратно на поле, сметая абсолютно всё на своем пути.

Степан с диким, нечленораздельным медвежьим ревом подхватил опешившего молодого Сашку на свои могучие руки и легко закружил его в воздухе, словно пушинку. Старый слесарь Михалыч плакал навзрыд, совершенно не стесняясь окружающих его генералов и начальников, размазывая слезы абсолютного счастья по своим морщинистым, обветренным щекам вместе с холодными каплями дождевой воды.

Иван Токарев стоял в полный рост на узкой скамейке, высоко воздев обе руки к серому плачущему небу. Он чувствовал, как по его лицу непрерывным потоком текут горячие слезы. Он посмотрел вниз, на зеленое поле. Там, в спартаковской штрафной площади, образовалась радостная, обезумевшая от счастья куча-мала из измазанных грязью красных футболок с белой вертикальной полосой. Рабочие, заводские парни с окраин обнимали своего главного героя, своего брата — простого, щербатого, неутомимого Вальку Бубукина, который сейчас лежал на траве, скрытый под телами товарищей.

Иван медленно, стараясь унять дрожь в руках, опустил взгляд на свои карманные часы, которые чудом не выронил. Тонкая вороненая секундная стрелка ровно отсекала историческую, девятнадцатую минуту матча. Время остановилось, чтобы вписать это мгновение в вечность.

Он медленно, с достоинством обернулся назад. На тринадцатом ряду, бледный как стираное полотно, обмякнув на своем сиденье, сидел товаровед Илья Борисович. Его дорогая пушистая пыжиковая шапка нелепо съехала набок, обнажив лысину, а рот был комично приоткрыт в немом, абсолютном ужасе и непонимании происходящего. Термос с коньяком валялся у его ног, разливая драгоценную жидкость по бетону.

— Что, сосед?! — проревел Иван Токарев, перекрывая сумасшедший гул стотысячного стадиона, и в его сорванном голосе звенела чистая, кристальная, долгожданная месть за все годы высокомерия и насмешек на коммунальной кухне. — Расплелись ваши хваленые кружева по швам?! Наша взяла! Железная дорога едет!

Это был только первый тайм. Это был всего лишь самый первый, отчаянный шаг на пути к бессмертию. Впереди у них была еще целая, пугающая вечность — более семидесяти минут адского, нечеловеческого напряжения, отчаянной, глухой обороны и попыток сдержать раненого, разъяренного, жаждущего крови и отмщения спартаковского зверя, который теперь бросит на ворота Маслаченко все свои колоссальные силы.