Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 15)

Но огромной, бурлящей, горячей людской реке, стремительно стекающейся со всех концов столицы к Центральному стадиону имени Ленина, не было абсолютно никакого дела до отвратительной непогоды. Город жил предвкушением великой битвы.

Иван Токарев шагал в плотной, монолитной толпе болельщиков вместе со своей верной бригадой. На нем было лучшее, бережно вычищенное щеткой и отглаженное Машей через влажную марлю тяжелое драповое пальто, под которым прятался единственный выходной суконный пиджак. На шее был туго, в два плотных оборота, намотан толстый колючий шерстяной шарф. Рядом с ним, тяжело, как медведь, ступая начищенными до ослепительного блеска яловыми сапогами, шел громадный бригадир Степан. Лицо путейца покраснело то ли от кусачего морозного ветра, то ли от запредельного, клокочущего внутри волнения, а пудовые кулаки были рефлекторно сжаты в карманах широких штанов. Чуть позади семенил старый слесарь Михалыч, то и дело нервно поправляя съезжающую на ухо серую кепку, и непрерывно вертел головой молодой помощник машиниста Сашка, совершенно ошарашенный невиданным, пугающим масштабом происходящего.

Дорога от станции метро Спортивная до стадиона превратилась в сплошное, медленно текущее людское море. Пахло мокрой шерстью, дешевым табаком, гуталином и тем специфическим, пьянящим ароматом массового мужского адреналина, который ни с чем нельзя спутать. Вдоль широких аллей гарцевала конная милиция. Лошади нервно всхрапывали, пуская из ноздрей густые белые облака пара, а всадники в шинелях строгими окриками пытались направить этот бесконечный поток людей в нужное русло. То тут, то там в толпе возникали подозрительные, юркие личности в надвинутых на глаза кепках — спекулянты, хриплым шепотом предлагавшие лишний билетик за совершенно сумасшедшие, немыслимые для простого рабочего деньги.

Когда они наконец вышли на главную аллею, ведущую непосредственно к арене, Сашка восхищенно, с протяжным присвистом выдохнул, запрокинув голову.

— Вот это да, дядь Вань... Махина-то какая! Прямо настоящий Колизей из учебника истории! Конца и края не видно!

Лужники действительно подавляли своим грандиозным, монументальным имперским величием. Идеально круглая, колоссальная серая бетонная чаша стадиона, увенчанная высоченными рядами мощных металлических осветительных мачт, возвышалась над рекой, как неприступная, монолитная крепость, созданная для битв титанов. Вокруг нее людское море сливалось в единый, непрерывно гудящий, вибрирующий организм. Сто тысяч человек. Сто тысяч невероятных счастливчиков, сумевших правдами и неправдами, через блат, профкомы, высокие кабинеты и уличных спекулянтов достать заветный, вожделенный картонный пропуск на это историческое зрелище.

Миновав строгие кордоны конной милиции, показав билеты хмурым проверяющим и протиснувшись сквозь узкие железные турникеты, бригада путейцев оказалась внутри самого стадиона. Они поднялись по широким, гулким бетонным ступеням и вышли прямо в огромную чашу.

У Ивана, человека сурового, прошедшего войну и неробкого десятка, на мгновение перехватило дыхание от открывшейся картины.

Огромное, изумрудно-зеленое поле, несмотря на позднюю осень и ледяной дождь, выглядело идеальным прямоугольником. А вокруг него, уходя немыслимо высоко в серое, плачущее небо, возвышались гигантские трибуны, плотно, плечом к плечу, забитые людьми так, что не было видно ни одного свободного сантиметра дерева. Это было непередаваемое, гипнотическое, пугающее своей мощью зрелище. Воздух над стадионом гудел, вибрировал и потрескивал, как внутри гигантской, перегруженной трансформаторной будки. Десятки тысяч голосов сливались в один сплошной, тяжелый, низкочастотный рокот.

— Трибуна A, центральный сектор, двенадцатый ряд, — хрипло, сверяясь с заветными картонками, которые он сжимал в огромной руке как величайшую драгоценность, скомандовал Степан. — Нам вниз, мужики. Прямо к самому полю идем. Потеснитесь, граждане!

Они медленно, извиняясь и расталкивая толпу, спустились по центральному проходу и нашли свои законные места. Это действительно был абсолютный центр мироздания. Прямо по курсу, как на ладони, расстилался мокрый газон, невероятно отчетливо была видна белая центральная линия и оба штрафных прямоугольника. Казалось, протяни руку — и дотронешься до травы.

Иван тяжело опустился на жесткую деревянную скамью, смахнув с нее капли дождя рукавом, и почувствовал, как мелко, предательски дрожат от напряжения колени. Он огляделся по сторонам. Центральный сектор был смешанным, но разительно отличался от тех мест за воротами, где обычно ютились заводские работяги. Здесь сидели очень солидные, ухоженные мужчины в дорогих велюровых шляпах, высокопоставленные военные в серых папахах и генеральских шинелях, партийные работники и их разодетые супруги. Появление четверых суровых мужиков с обветренными лицами, в простеньких пальто и кепках вызвало у соседей по ряду некоторое недоумение.

Вдруг сзади, буквально над самым ухом Ивана, раздался до боли знакомый, ехидный и надменный кашель. Иван медленно, не веря своим ушам, обернулся.

На тринадцатом ряду, ровно за его спиной, возвышаясь на полголовы, восседал товаровед Илья Борисович собственной персоной. Он был облачен в роскошное, явно заграничное пальто из мягчайшей шерсти, а на голове красовалась пушистая, дорогая пыжиковая шапка. Рядом с ним, кутаясь в пуховый оренбургский платок, сидела его дородная, раскрасневшаяся супруга. В руках Илья Борисович держал блестящий китайский термос, из которого только что налил себе в металлическую чашечку дымящегося чая с явным добавлением хорошего коньяка.

Увидев перед собой лицо Ивана Токарева, Илья Борисович поперхнулся своим коньячным чаем и вытаращил глаза так, что они едва не выпали на его мясистые, выбритые до синевы щеки.

— Токарев?! — изумленно, совершенно забыв о светских манерах, воскликнул пораженный товаровед, расплескав чай на свое драгоценное пальто. — Ты-то как здесь оказался, машинист?! Вы же за билетами по спекулянтам бегали! Да еще и на ряд ниже меня уселись?! Это же правительственная трибуна, сюда по простым профсоюзным путевкам не пускают! Вас контролеры, небось, перепутали!

Иван Токарев не стал по-мелкому злорадствовать. Он лишь спокойно, с ледяным, несокрушимым рабочим достоинством посмотрел снизу вверх на ошарашенного соседа и негромко, но так, чтобы слышали все вокруг, ответил:

— Железная дорога, Илья Борисович, везде свои пути проложит. Если надо будет — и до правительственной трибуны экспресс доедет без остановок. Так что готовьтесь, сосед. Занимайте места согласно купленным билетам. Сегодня мы ваши элитные кружева расплетать будем на нитки.

Степан, сидевший рядом, угрожающе хрустнул пудовыми кулаками и одарил товароведа таким тяжелым, недобрым взглядом, что Илья Борисович поспешно фыркнул, отвернулся, сделал вид, что очень занят протиранием своей чашки, и нервно поправил съехавшую на лоб пыжиковую шапку.

Ровно в этот момент из хриплых репродукторов над стадионом зазвучал торжественный марш, и раздался такой оглушительный, первобытный, многотысячный рев, от которого, казалось, задрожал и пошел трещинами сам многотонный бетон стадиона. Из темного зева подтрибунного тоннеля на ярко освещенное поле выбежали команды.

Первыми, под неистовые, оглушающие овации большей, подавляющей части стотысячного стадиона, на газон выбежали спартаковцы. Они были поистине великолепны. В своей классической, узнаваемой во всем мире форме — ярко-красные хлопковые футболки с широкой, идеально ровной белой горизонтальной полосой на груди, в центре которой красовался гордый, знаменитый ромб с буквой С.

Это были не просто футболисты, это были кумиры поколений. Никита Симонян, Анатолий Исаев, Сергей Сальников, непроходимый и невероятно интеллигентный капитан Игорь Нетто — весь цвет, вся интеллектуальная, техничная элита советского футбола, составляющая костяк национальной сборной. Они ступали на мокрый газон с абсолютной уверенностью римских патрициев, пришедших просто забрать свой очередной, законный трофей у какой-то рабочей команды. Они были спокойны, они перекидывались шутками и легко жонглировали мячом на разминке.

А следом, под гораздо более сдержанный, но невероятно плотный, агрессивный и низкий гул заводских секторов, на поле вышли они. Московский Локомотив.

В те годы форма железнодорожников отличалась от спартаковской лишь одной, но фундаментальной, принципиальной деталью. Они играли в точно таких же красных рубахах, но белая полоса на них была не горизонтальной, а широкой, мощной вертикальной линией, идущей через всю грудь сверху вниз. Настоящая, несгибаемая, прямая железная дорога, уходящая за горизонт.

Иван подался всем корпусом вперед, впившись напряженным взглядом в капитана своей команды — Виктора Ворошилова. Коренастый, крепко сбитый, как дубовый пень, с суровым, непроницаемым лицом человека, прошедшего фронт, он вывел своих парней на поле так, как суровый командир выводит свою роту из грязных окопов в последнюю штыковую атаку. Следом за ним, пружинисто ступая по траве, бежал неутомимый, двужильный Валька Бубукин, высокий, сухопарый вратарь Володя Маслаченко, жесткие, не знающие жалости ни к себе, ни к сопернику защитники Женя Рогов и Иван Климанов. Никакого столичного лоска, никаких расслабленных улыбок для публики. В их глазах читалась только суровая, тяжелая, беспощадная мужская работа, которую нужно было сделать во что бы то ни стало.