Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 13)

Львиная доля заветных квитков расходилась по высоким кабинетам: в министерства, в генеральные штабы, в партийные комитеты, дипломатические корпуса и, разумеется, в могущественные структуры Промкооперации, поддерживающей Спартак. Обычному, простому рабочему человеку достать билет на этот исторический финал легальным путем было практически нереально, невозможно, немыслимо. Перекупщики, рискуя свободой по статье за спекуляцию, просили за невзрачный кусочек плотной бумаги с печатью такие астрономические суммы, на которые можно было месяц кормить семью.

В локомотивном депо Москва-Пассажирская-Казанская атмосфера в эти предматчевые дни была наэлектризована до предела. Воздух в огромных, закопченных цехах, казалось, искрил от напряжения. Мужики работали зло, молча, с остервенением набрасываясь на тяжелые железные детали.

В обеденный перерыв, когда бригада старшего машиниста Ивана Токарева собралась в своей привычной, прокуренной бытовке, там царило не радостное предвкушение праздника, а мрачное, глухое, тяжелое уныние.

Громадный бригадир Степан, обычно шумный, балагурящий и жизнерадостный, сидел на своем привычном перевернутом ящике, низко, почти до колен опустив лобастую голову. Он даже не притронулся к своему обеду, сиротливо лежащему на газете. В его огромных, похожих на совковые лопаты руках тлела уже четвертая подряд папироса, и густой, сизый дым медленно обволакивал его фигуру.

Иван, прислонившись широкой спиной к холодной кирпичной стене, молча, не моргая, смотрел на товарища. Он всё понимал без лишних слов.

— Ходил я сейчас в профком, мужики, — наконец, нарушив тяжелую тишину, глухо, словно из-под земли, произнес Степан. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости и бессильной, горькой обиды. — К самому председателю профсоюза ходил. На поклон, мать его... Просил, требовал, ругался так, что штукатурка с потолка сыпалась.

— И что? — с надеждой, подавшись вперед, спросил молодой помощник Сашка, вытирая перепачканные мазутом руки куском грязной ветоши. — Выделили нам квоту на депо? Дали билеты на финал? Мы же путейцы! Мы же локомотивщики! Команда-то наша, заводская, родная! Кому, если не нам, на трибунах сидеть?!

Степан медленно, с тяжелым вздохом поднял голову. В его покрасневших, воспаленных глазах стояла такая тоска, что Ивану стало не по себе.

— Выделили, Сашок. Как же, выделили, — Степан с остервенением, с силой раздавил окурок тяжелым сапогом о бетонный пол бытовки. — Двадцать штук. На всё наше огромное депо. На полторы тысячи вкалывающих, как проклятые, человек. Двадцать жалких бумажек. И те — на самые верхние, галерные ряды за воротами, откуда игроков не разглядеть, одни точки бегают.

В бытовке повисла гробовая, звенящая тишина. Слышно было только, как в дальнем углу мерно, с раздражающим звуком капает вода из неплотно закрытого крана.

— А остальные билеты где? — глухо, сжимая пудовые кулаки, спросил старый слесарь Михалыч, который болел за команду еще с довоенных времен. — Кому их отдали, Стёпа?

— А ты сам не догадываешься, Михалыч? — горько усмехнулся Степан. — В управление железной дороги ушли. Начальникам, их женам, их племянникам да нужным людям из министерства. Тем, кто тяжелее авторучки в руках отродясь ничего не держал. А мы, значит, лицом не вышли в Лужниках на центральной трибуне сидеть. Мы, значит, копотью пахнем, эстетику им испортим.

Иван Токарев медленно, глубоко вздохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Он опустил руку во внутренний карман брезентовой куртки, нащупал там гладкий, успокаивающе-холодный металл своих карманных часов. Нажал на тугую кнопку. Крышка откинулась с легким щелчком, невидимым в полумраке бытовки. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Время не останавливалось. Время неумолимо текло к двадцать шестому октября, а они, самые верные, самые преданные болельщики, отдающие команде всю свою душу, оставались за бортом истории.

Это было чудовищно несправедливо. Это было то самое жесткое, классовое расслоение, о победе над которым так красиво, с пафосом вещали из каждого уличного репродуктора. Оказалось, что даже в их родной команде места на празднике жизни распределялись не по мозолям на руках и не по преданности клубу, а по толщине портфеля и занимаемой должности.

— Я спекулянтов искал на Комсомольской площади, — тихо, глядя в пол, признался Сашка. — Думал, может, зарплату всю отдам, у отца займу, но куплю один билет. Нашел одного жучка. Так он, гнида, за билет на центральный сектор просит столько, что мне полгода уголь кидать без выходных надо! Да и те фальшивыми могут оказаться.

— Не будем мы у спекулянтов покупать, — твердо, с металлическим лязгом в голосе отрезал Иван Токарев, закрывая крышку часов и пряча их обратно к сердцу. — Не будем мы перед ними унижаться. Наша команда на поле биться будет не за тех, кто в галстуках в ложе сидит. Они за нас биться будут. Они знают, что мы у радиоприемников сидим, каждый их вздох ловим. И мы будем с ними. Даже если нас на стадион не пустят, наше сердце всё равно с ними будет.

Но, несмотря на эти правильные, твердые слова, на душе у Ивана скребли кошки. Он, прошедший войну, выдержавший тяжелейшие годы восстановления страны, сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным мальчишкой, у которого отобрали самую заветную, долгожданную мечту.

Вечером, вернувшись в свою огромную коммуналку на Бауманской, Иван столкнулся с еще одним, пожалуй, самым жестоким испытанием на прочность.

На общей кухне, где витали ароматы жареного лука и кипящего белья, царило необычное, праздничное оживление. У плиты, довольно напевая себе под нос какой-то игривый мотивчик из оперетты, суетился товаровед Илья Борисович. Сегодня он готовил не привычные, серые пельмени из столовой, а жарил на дефицитном сливочном масле огромный, сочный, истекающий кровью кусок первосортной говяжьей вырезки. Запах жареного, хорошего мяса плыл по всему коридору, раздражая обоняние жильцов.

Отставной майор Петр Николаевич, сидевший за своим столом с неизменной вечерней газетой, только недовольно морщился и демонстративно громко, с треском перелистывал страницы, стараясь не смотреть на кулинарные изыски соседа по квартире.

Иван молча, тяжело ступая, прошел к раковине, чтобы смыть с себя въевшуюся за смену паровозную копоть.

— А, машинист Токарев! Вернулся, труженик стальных магистралей! — Илья Борисович обернулся к нему. Лицо товароведа, лоснящееся от жира и самодовольства, буквально светилось, излучая абсолютное, безоблачное счастье. — Ну как там ваши кочегары? Готовятся сливать финал нашей элите? Тренируются получать полную авоську мячей от Симоняна?

Иван стиснул зубы, сжал кусок грубого хозяйственного мыла так, что побелели костяшки пальцев, но промолчал, продолжая методично, до красноты оттирать шею ледяной водой. Он дал себе слово не поддаваться на дешевые провокации.

Но Илья Борисович, опьяненный своим грядущим триумфом, не унимался. Он выдержал эффектную, театральную паузу, вытер пухлые руки о белоснежное кухонное полотенце, затем неспешно сунул руку в карман своих широких, дорогих шерстяных брюк.

Когда он вытащил руку обратно, между его пухлыми пальцами были зажаты они. Два узких, невероятно ценных кусочка плотной, розоватой бумаги с водяными знаками и крупной, красивой синей печатью.

Билеты на финал Кубка СССР. Лужники. Центральная трибуна А. Нижний ярус.

На кухне повисла мертвая, звенящая тишина. Майор Петр Николаевич отложил газету и медленно, с нескрываемым изумлением присвистнул. Иван выключил дребезжащий кран, взял жесткое вафельное полотенце и медленно, очень медленно повернулся к товароведу.

— Видал, Ваня? — Илья Борисович потряс билетами в воздухе, словно дразня голодного пса куском мяса. Бумага издала приятный, сухой, шелестящий звук. — Центральная трибуна. Тринадцатый ряд. Ровнехонько по центру поля. Каждую каплю пота на лице Нетто увижу, каждый финт Сальникова разгляжу. Промкооперация своих в беде не бросает, у нас связи крепкие, надежные. Я туда с супругой пойду, культурно отдохнем, на исторический разгром ваших кочегаров посмотрим.

Иван смотрел на эти билеты, и ему казалось, что он физически, кожей чувствует исходящий от них запах типографской краски и огромного, гудящего стотысячного стадиона. Это были ключи от рая. Ключи, которые находились в руках человека, видевшего в футболе лишь модное столичное развлечение, повод выгулять новый костюм и показать свой статус.

— А у тебя-то как дела с билетиками, машинист? — ядовито, с притворным, издевательским сочувствием поинтересовался Илья Борисович, аккуратно, двумя пальчиками пряча свое сокровище обратно в глубокий карман брюк. — Наверное, весь профком оббегали? Выдали вам места за воротами, под самым козырьком, где голуби гадят? Или по радио слушать будете, как обычно?

Иван бросил влажное полотенце на спинку стула. Он подошел к товароведу вплотную. Илья Борисович, несмотря на свою внушительную, оплывшую комплекцию, инстинктивно, с испугом отшатнулся назад, едва не опрокинув на себя шкворчащую сковородку с мясом. Во взгляде Ивана, в его серых, суровых глазах, обрамленных глубокими морщинами, не было ни агрессии, ни желания ударить. В них светилась такая холодная, несокрушимая, пролетарская гордость, об которую можно было сломать любой нож.