Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 11)
Здесь, за обитыми коричневым дерматином тяжелыми дверями, царил приятный, спасительный после уличной жары полумрак и стойкий, резкий, специфический запах озона от работающей электрической аппаратуры. Вдоль стен длинными рядами стояли громоздкие, беспрерывно щелкающие медные аппараты Морзе и более современные, громогласные телетайпы, ритмично выплевывающие длинные бумажные ленты. За главным пультом, как капитан на мостике огромного крейсера, восседал старший телеграфист Матвеич — сухонький, сгорбленный старичок в черных нарукавниках и очках с толстенными плюсовыми линзами. Он начинал работать на железной дороге еще при дореволюционных паровозах и, казалось, помнил самого царя. Несмотря на свой возраст, Матвеич был ярым, фанатичным, до мозга костей преданным болельщиком «Локомотива» еще с победного, первого кубкового тридцать шестого года.
— Ну что, Матвеич, отец родной? — хрипло, стараясь не шуметь и не привлекать внимания возможного начальства, спросил Степан. Он навис над хрупким телеграфным пультом огромной медвежьей тушей, заслоняя свет настольной лампы с зеленым абажуром. — Связался с нашими на уральском узле? Как там кочегары бьются?
Старик, не отрывая напряженного взгляда от ползущей под сухими пальцами бумажной ленты, поднял узловатый палец вверх, призывая всю эту шумную толпу мужиков к абсолютной тишине.
— Тихо вы, ироды неповоротливые. Не дышите мне тут в шею, мешаете эфир слушать. Я еще с обеда просил ребят-связистов в Свердловске, чтобы они кабель подтянули да к стадиону поближе подобрались. Они мне сейчас напрямую, в обход всех утвержденных графиков, по резервной служебной линии точки-тире отбивают. Рискуют, между прочим, премией, а то и должностью!
В просторной аппаратной комнате повисла вязкая, тяжелая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь металлическим, гипнотическим стрекотанием телеграфных ключей. Десяток здоровых, сильных мужиков затаили дыхание, боясь лишний раз кашлянуть или переступить с ноги на ногу. Иван машинально, по давно выработавшейся привычке, опустил правую руку в глубокий карман своих широких рабочих штанов. Его массивные серебряные карманные часы, которые он неизменно брал с собой в каждый рейс, как талисман, сейчас покоились там. Он нащупал гладкий, нагревшийся от тела металл крышки с гравировкой летящего паровоза. Точный механизм мерно, ровно пульсировал под грубой тканью:
Внезапно громоздкий аппарат Бодо перед самым носом Матвеича ожил, защелкал быстро, агрессивно, выстреливая из своих недр узкую белую бумажную ленту с пробитыми синими буквами. Старик хищно перехватил выползающую змейку ленты, торопливо пробежался по ней подслеповатыми, слезящимися от крайнего напряжения глазами и шумно, с присвистом выдохнул, снимая запотевшие очки. На его морщинистом лице расцвела широкая улыбка.
— Два-ноль, братцы! — хрипло, радостно выдохнул телеграфист. — Свердловск пал! Наши выиграли всухую! Мы идем дальше!
Телеграфную станцию огласил оглушительный, первобытный рев десятка мужских глоток. Степан сгреб Ивана в такие медвежьи объятия, что у того хрустнули ребра. Это была первая, важнейшая победа на пути к заветной цели.
И этот успех словно сорвал какой-то стопор в механизме команды. «Локомотив», почувствовав запах крови и близкого триумфа, набрал поистине сумасшедший, крейсерский ход. Вернувшись с Урала, путейцы катком прошлись по своим следующим соперникам в Москве. В 1/8 финала под колеса разогнавшегося красно-белого паровоза попало мощное киевское «Динамо» — рабочие парни вынесли мастеровитых украинцев со счетом 3:1, показав зубы и невероятную физическую готовность. А уже в четвертьфинале, на домашнем стадионе, при неистовой поддержке заводских трибун, «Локомотив» буквально разорвал на куски сормовский «Авангард», отгрузив гостям пять мячей и победив с разгромным счетом 5:2.
Команда летела к финалу. Но настоящая, самая страшная, леденящая душу битва ждала их впереди. Радоваться было слишком рано.
В полуфинале, назначенном на 10 сентября, их уже ждал соперник, от одного имени и статуса которого у многих команд в высшей лиге предательски дрожали колени. Могущественный, укомплектованный звездами первой величины, собирающий таланты по приказу со всей страны ЦСК МО — Центральный спортивный клуб Министерства обороны. Прямые, амбициозные наследники великой, легендарной «команды лейтенантов» Григория Федотова и Всеволода Боброва. Идеально отлаженная, сытая армейская машина, имеющая колоссальный административный ресурс и совершенно не знающая пощады к выскочкам из рабочих кварталов.
Эта грядущая игра еще задолго до стартового свистка расколола огромную коммуналку на Бауманской пополам, словно точным, безжалостным ударом лесорубного топора.
Отставной майор-артиллерист Петр Николаевич, обычно весьма спокойный, рассудительный и молчаливый сосед, за целую неделю до полуфинальной игры превратился в натянутую до предела струну. Он словно сбросил с себя десяток лет, вспомнив свою былую фронтовую выправку. Он лично вычистил свои старые хромовые сапоги до ослепительного зеркального блеска, попросил тетю Зину тщательно отгладить парадный армейский китель со всеми орденскими планками. Вечерами он демонстративно, по-хозяйски курил свой крепкий «Беломор» на общей кухне, бросая на Ивана, возвращающегося со смены, победоносные, полные снисходительного превосходства взгляды.
— Ты пойми меня правильно, Ваня, без личных обид, мы же соседи, нам еще жить вместе, — вещал седой майор, заложив одну руку за спину и пуская густые, ровные кольца сизого дыма прямо в облупившийся потолок. — Вы, безусловно, большие молодцы, путейцы. Характер свой пролетарский проявили, уперлись, до полуфинала доскреблись на морально-волевых. Сормово обыграть — это, конечно, похвально. За это я вас, как фронтовик, искренне уважаю. Но против армии, брат, не попрешь. Ни с вилами, ни с мячом. Армия — это не просто одиннадцать человек в трусах, это государственная машина! У нас высочайшая железная дисциплина, у нас тактическая стратегия генерального штаба! Мы вас просто раздавим физически, перебегаем, запрессингуем, заставим ошибаться на каждом метре. У нас каждый игрок — офицер, у них приказ победить! Так что мой тебе добрый соседский совет: готовь сердечные капли и валидол для себя и для своего крикливого дружка Степана. Чуда не случится. Машина вас переедет и не заметит.
— Война план покажет, товарищ майор, цыплят по осени считают, — неизменно спокойно, совершенно без агрессии, но очень твердо, глядя прямо в выцветшие глаза старого артиллериста, отвечал Иван. Он неторопливо помешивая ложечкой крепкий, как деготь, чай в мельхиоровом подстаканнике. — Мяч, он для всех одинаково круглый, а зеленое поле в Лужниках для всех ровное. У вас генералы да полковники в ложах на центральных трибунах сидят, коньяк из фляжек пьют, а за нас, кочегаров, весь рабочий класс огромной страны, от Москвы до Владивостока, у радиоприемников сейчас болеет и кулаки до белых костяшек держит. Посмотрим, чья правда в этот раз возьмет. Рабочая, мозолистая кость или ваша армейская выправка.
В назначенный день полуфинала, 10 сентября, нервное напряжение на тесной коммунальной кухне достигло абсолютной точки кипения. От жаркого фестивального московского лета не осталось и следа. За мутным, немытым кухонным окном хлестал холодный, нудный, пронизывающий до самых костей осенний дождь. Черный картонный конус репродуктора на стене, над раковиной, снова стал абсолютным, единственным центром мироздания для этих людей. Играли на гигантском, недавно отстроенном Центральном стадионе имени Ленина в Лужниках. Семьдесят пять тысяч зрителей пришли посмотреть на эту битву титанов.
Майор Петр Николаевич сидел на табурете, выпрямив спину, как на параде. Тучный товаровед Илья Борисович, чья обожаемая, аристократичная команда «Спартак» уже уверенно прошла своего соперника и сыто ждала победителя этой изматывающей пары в финале Кубка, ехидно потирал пухлые ручки. Он с явным, плохо скрываемым садистским удовольствием наблюдал за страшной нервотрепкой своих соседей. Иван Токарев положил перед собой на клеенчатый стол свои серебряные карманные часы, откинул крышку и вперил тяжелый взгляд в секундную стрелку.
Матч начался без раскачки. Репродуктор затрещал, и знакомый, пульсирующий голос Вадима Синявского ворвался на кухню, перекрывая шум дождя за окном.
Иван ждал тяжелой, долгой позиционной борьбы, но то, что произошло дальше, сломало все сценарии.