Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 7)
— Нет, ничего не докладывал.
Он недоверчиво поглядел на меня — откуда, в таком случае, я знаю об Аверине? Пришлось объяснить, что об Аверине мне сказал начальник отряда. Видимо, он все-таки не поверил мне. Как бы не так! Станет начальник отряда помнить какого-то там Аверина!
— Недисциплинирован, — уже каким-то другим, тусклым голосом начал младший лейтенант. — Взысканий у него — на три заставы хватит. У меня лежат два его рапорта — просится в город, в гарнизон. И вообще...
Он махнул рукой. Шустов, который во время нашего разговора с младшим лейтенантом стоял у печки и грел руки, вставил:
— Между прочим, он перворазрядник по легкой атлетике.
— Бросьте вы, старшина! — с неожиданной злостью сказал младший лейтенант. — Вам это кажется невесть каким подвигом, что ли? Мы говорим о человеке, а не о перворазряднике. И вообще...
Эта мгновенная вспышка сразу объяснила мне многое. Стало быть, не очень-то они ладят — старшина и младший лейтенант Чернецкий. Конечно, Шустова оскорбляет такая манера разговора. Все повторяется. Чернецкий годится ему в сыновья. Кроме того, служит на границе всего ничего. Я должен был сказать ему это. Я старался говорить мягче, но у меня мягко не получалось.
— Мне не нравится ваш тон, товарищ младший лейтенант. Старшина служит на границе двадцать пять лет — больше, чем вы живете на свете, и умеет разбираться в людях.
У Чернецкого запрыгали губы. Я знал, что он обидится на меня, но я не мог поступить иначе. Пусть обижается сколько ему угодно. Он не должен повторять мои ошибки.
— Поехали дальше. Гусев?
Чернецкий упрямо смотрел в окно.
— Может быть, — сказал он, — вам, товарищ капитан, более полно ответит старшина. По-моему, Гусев просто... просто тупица.
— Кирилл Петрович, — тихо сказал я младшему лейтенанту, — знаете, я просто боюсь спрашивать вас о ком-нибудь еще. Боюсь, что тогда, если поверить вам, застава окажется укомплектованной тупицами, болтунами, а то — не приведи бог! — еще и кретинами. Как же так? Неужели в этих людях нет ничего доброго! Ни единого просвета?
— Я не искал просветы, товарищ капитан. У меня другие заботы.
— Какие же?
— Охранять государственную границу.
— Вот как? И вы охраняли ее в одиночестве? Или все-таки с этими... тупицами и болтунами?
Я с трудом подавлял в себе растущее раздражение. Теперь меня раздражали и этот басок, и этот румянец. «Прекрати, — оборвал я сам себя. — Не хватает только с первого же дня переругиваться со своим заместителем. Ты без него здесь окажешься как без рук. Ну, мальчишка, горячая голова, рубит с плеча — так ведь это все пройдет, должно пройти! У тебя самого характерец далеко не ангельский».
Но дело было сделано. Я поднялся. Поднялся и младший лейтенант.
— Отдыхайте, Кирилл Петрович, — сказал я, — а мы со старшиной пройдем по участку. В случае чего вызову.
Он промолчал, поняв, что я не хочу, чтобы он сопровождал меня. Я действительно не хотел этого. Мне надо было как-то смирить совсем ненужное раздражение.
— Я только на минуту зайду домой, и мы пойдем.
— Может быть, в столовую, товарищ капитан?
Нет, я не хочу есть. Я только возьму пистолет. Я хочу увидеть наконец-то эти камни и болота, камни и болота на краю нашей земли.
Он был удивительно длинным, тот первый день на новой заставе. Опять впереди меня шел старшина Шустов, опять я видел его узкую спину и острые плечи. Под ногами у нас была хорошо утрамбованная тропа, и дождь ничего не мог поделать с ней. Казалось, среди жухлой прошлогодней травы проложена вьющаяся асфальтовая дорожка.
Тропа вывела нас на косогор, и тогда разом открылись взгляду огромные пространства, величественные в своей неподвижности. Я увидел озеро, сине-белое, потому что возле горбатых, поросших елками каменистых островков еще плавали нерастаявшие льдины. Сами островки с этими елками-шерстью напоминали каких-то животных, выплывших из озерных глубин и мирно дремлющих на поверхности.
Было тихо, совсем тихо, даже рыба не плескала в прибрежных повалившихся камышах — ей еще рано играть. Только ветер иногда врывался в рощу позади нас, и тогда обнаженные ветки начинали тереться, стучать, и казалось, что через рощу продирается большое шумное стадо.
Внизу, под нами, у подножья косогора была контрольно-следовая полоса. Но сама граница проходила дальше, по середине озера, — тот берег был уже чужим...
В этой тишине и неподвижности любое перемещение заметно сразу. Краем глаза я уловил сначала какое-то движение и увидел мелькающую белую точку. Словно бы ветром сорвало десятки полотенец, и они летели все вместе, размахивая бахромой. Ветер прижал их к воде, машущие полотенца опускались и опускались, пока не коснулись озера.
Лебеди!
Я впервые видел лебединую стаю. Лебеди сели и тянули шеи, призывно трубя, как будто их могли услышать другие, летящие следом.
— Рано прилетели, — сказал Шустов. — Я уже заметил: если лебедь летит рано — весна будет жаркой.
С трудом отрываюсь от этого видения.
Дозорная тропа сворачивает влево, мы идем вдоль границы, и Шустов, не оборачиваясь, говорит:
— Здесь хорошо: озеро, большой обзор. А вот подальше сложнее. Озеро кончается, протока, болотца...
Я это знаю. Я уже видел это на карте — и протоку, и болотца, и хутор на сопредельной стороне. Тропа начинает хлюпать под ногами. Кругом нас низенькие сосенки и березы, выросшие вкривь и вкось, — им никогда не стать большими деревьями. Здесь стоит затхлый запах болота. Летом он станет густым и вязким от болиголова: вон сколько стеблей торчит, с зонтиками наверху!
Протока появилась неожиданно. Меж чахлых берез мелькнула полоска воды, и мы вышли к ней. Слева громоздилась вышка. Часовой глядел на нас.
— Поднимемся, — сказал я Шустову.
Старшина глянул на часового, усмехнулся:
— Вот он и есть — Аверин.
Аверин был невысокого роста, с умными темными глазами, и только тяжелый упрямый подбородок немного портил правильное лицо. Сначала я выслушал его скороговорку — обычный, полагающийся в таких случаях доклад, потом подошел к перилам.
— Ну, как тут у вас?
— Граница на замке, товарищ капитан, — отозвался Аверин, — а ключ у прачки.
Что ж, для первого знакомства совсем недурно! Я взглянул на старшину. Он молчал. Я был старшим здесь, и Шустов ждал, что скажу я.
— Сами придумали поговорочку? — спросил я.
— Фольклор, товарищ капитан.
Я смотрел на хутор. Там, на той стороне, стояло несколько добротных кирпичных, крытых красной черепицей домов. Ветер закручивал над ними печные дымки. Фигурки, крохотные на расстоянии, медленно передвигались от дома к дому.
— Фольклор умен, — сказал я, глядя на хутор. — А это так, краснобайство.
Я подошел к трубе, повернул ее и взглянул в окуляры. Все мгновенно приблизилось. Я мог даже разглядеть лица. Хромой мужчина нес недоуздок и скрылся в конюшне. Женщина в фартуке тащила ведро, натужно взмахивая свободной рукой.
— Что известно о хуторе? — спросил я старшину.
— Паршивое место. Хозяин там, Янс Тиммер, из недобитых. Как праздник у нас — ну, Первое мая, или День Победы, или Седьмое ноября, — наряжается в форму и несколько часов прогуливается по берегу. Сын у него есть, тоже сволочь. Он не здесь живет — приезжает из города. Как хороший день — заберется на чердак и зеркалом солнечных зайчиков пускает, наших солдат на вышке слепит.
— Это все?
— Вам еще расскажут, товарищ капитан. Меня здесь не было, но, говорят, в пятьдесят четвертом году у Тиммера жили четверо. Изучали нашу сторону, а потом пошли. Не у нас, правда, на соседнем участке. Сержанта убили в перестрелке.
— Еще.
— Один раз часовой доложил: Тиммер и его сынок затащили батрачку в сарай — вон туда, видите? — и что они там с ней делали, один бог знает. Только крики были слышны дикие. А потом выволокли ее за волосы из сарая, и ногами, ногами... Другой раз я нарочно здесь целый день провел, смотрел, как люди у Тиммера работают. От света до света вышло, а летом здесь ночи короткие...
Хмуро я смотрел на тот берег. Странно — два мира, а между ними всего-навсего протока, поросшая камышом.
— Значит, — повернулся я к Аверину, — говорите, граница на замке?
Он не осмелился повторить свою дурацкую шутку. Он вообще ничего не ответил. Да я и не ждал ответа. Я уже спускался по скрипучей лестнице — надо было идти дальше.
Уже стемнело, когда мы вернулись. Шустов взял меня за рукав:
— Вы устали, хватит дел на сегодня, Ивановна уже все приготовила.
Все, все возвращалось ко мне из прошлого. Хлопотливая Анна Ивановна и ее банки с вареньем («Ты всегда любил яблочное, помнишь?»). Те же самые фотографии на стенах: усатый Шустов, Анна Ивановна в военной форме — это в войну, медсестра; напряженные перед объективом ребячьи личики — Степа, Яшка, Лев, Васятка — самый маленький. И еще огромные оленьи рога, и ковер — подарок казахских скотоводов, которых Шустов спас в пургу. И даже самовар — Шустов торжественно внес его на вытянутых руках — был моим старым знакомцем. Я любил слушать, как он сипит и посвистывает, а потом начинает урчать, словно кот, которого почесали за ухом.
Жили Шустовы здесь без ребят. Старший был уже в армии, трое других учились в городе, в школе-интернате.
Я пил чай со своим любимым яблочным вареньем и временами ловил на себе печальный и жалеющий взгляд Анны Ивановны. Она все-таки не выдержала, спросила: