Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 6)

— Что же вы, Евстратий Полиевктович, не узнаете?

Он вгляделся в меня. Конечно, его ошарашило, что новый начальник заставы к нему сразу с упреком. Сначала догадка, смутное подобие узнавания мелькнуло где-то в зрачках: видимо, он еще боялся ошибиться, поэтому спросил тихо и неуверенно:

— Лобода?

— Ну!

Я шагнул к нему, мы обнялись. Старшина бормотал что-то невразумительное, вроде того, чтобы я извинил его, что он не узнал — столько все-таки лет!.. Мы разом отстранились друг от друга, и Шустов быстро провел по лицу — раз, раз! — будто разглаживая свои усы: на самом деле он стряхнул слезы. Здорово же, значит, мы изменились оба, сказал я себе, если он меня не узнал, а потом пустил слезу. Впрочем, эта мысль была ненужной сейчас, она мелькнула и ушла. Старшина скомандовал солдатам «вольно», и они расступились, пропуская меня.

Но сначала я знакомился с ними тут же, на крыльце. Мне нужно было запомнить фамилию каждого. Это нужно было не меньше, чем не упасть тогда, когда я тащил Шустова на своих закорках.

— Рядовой Надеин.

— Сержант Балодис.

— Рядовой Шабельник.

— Ефрейтор Иманов.

Этого запомнить было легко. Круглое, как блин, лицо, раскосые глаза, приплюснутый нос.

— Салем, — сказал я по-казахски. Я знаю казахский язык, мы учили его в школе. Его и без того широкое лицо стало овалом, вытянутым в стороны.

— Рядовой Гусев.

Он был не просто большой. Он был огромный. В нем все было непомерно — от ушей до всей мощной фигуры. Моя рука утонула в его руке, и даже в почтительном рукопожатии я почувствовал чудовищную силу.

Вдруг я теряюсь. Мне кажется, у меня двоится в глазах. Их двое, их не отличить друг от друга, так они одинаковы. Они знают, что я растерялся, и смущенно улыбаются. Улыбаются тоже одинаково.

— Рядовой Егоров Василий.

— Рядовой Егоров Иван.

— Кого-то из вас придется произвести в ефрейторы, — ворчливо говорю я. — Чтобы хоть по лычкам разбирать, кто Василий, кто Иван.

Мне надо хоть шуткой скрыть свою легкую растерянность, которую, конечно же, заметили все. И по тому, как засмеялись ребята, я понял, что шутка пришлась кстати и напряжение встречи спало...

Все это я вспоминаю, лежа на госпитальной койке. Часами перебираю в памяти встречи первого дня, и будто не долгие и трудные два месяца прошли с той поры, а все это было вчера.

Мне запрещено говорить. Ладно, не буду. Я должен скорее встать на ноги, я тороплюсь. Куда? Почему? Я не хочу рассказывать об этом раньше времени, пусть все идет своим чередом...

Только скажу, что в один из дней в дверях появилась долговязая фигура Володьки Семенова. В белом крохотном халате он выглядел смешно и нелепо. Он лихорадочно прижимал к себе кулек с выпирающими оттуда апельсинами, будто бы те рвались у него из рук. И даже вздохнул облегченно, свалив эти апельсины на тумбочку.

— Лежишь?

— Угу.

— Помалкивай. Я сам говорить буду. Здоро́во, во первых строках. — Он нагнулся, чмокнул меня в щеку. — Во вторых строках, чтоб без всяких вопросов и эмоций, понял? Иначе уйду и будешь пищать в одиночестве.

— Не тяни резину, — все-таки сказал я.

— Цыц, герой!

Я усмехнулся. Тоже мне героизм — нарваться на пулю!

— Короче, — торжественно произнес Володька, — твои ребята взяли того сукиного сына. Вот пока и все, что я могу тебе сказать.

Но до этого разговора было еще целых два месяца. Я поселился в квартире бывшего начальника заставы. Там не убиралось после того, как он уехал. И Шустов виновато переминался с ноги на ногу на пороге, когда я вошел в пустую, пахнущую нежилым квартиру.

— Мы это быстро, — сказал он. — Просто не знали точно, когда вы приедете.

— Погоди, — сказал я. — Дай поглядеть.

Он не понял, на что тут мне надо глядеть.

А я ходил по квартире со стесненным сердцем. Здесь были следы не поспешного отъезда, но бегства, будто человек, живший здесь, с нетерпением дождался наконец часа, когда мог уехать. Детские игрушки — самосвал и кукла — были забыты в углу: стало быть, у него растет девочка, дочка. Коробка из-под конфет с пуговицами, иголками и нитками... Старый ремень на вешалке. Недокуренная пачка сигарет. Дверца буфета открыта: там, в самой глубине, запрятаны три пустые бутылки из-под водки. Я поглядел на Шустова и спросил:

— Он пил?

— Выпивал. Один. Жена жаловалась моей Анюте.

— Почему?

— Не каждый выдерживает в такой глуши, Андрей, — ответил Шустов. Он сказал это так, будто оправдывал того старого начальника заставы.

А я не мог оправдать его. Жить здесь, томиться, писать рапорты, пить в одиночестве — да пропади она пропадом, такая жизнь! Уж лучше честно признаться, что для тебя идеал — ночной сторож на овощном складе. Я пытался представить себе, что чувствовал тот капитан, как мог работать, и у меня не получилось ничего. Странно, я уже много лет на границе, но каждый раз, когда выхожу на контрольно-следовую полосу, меня охватывает одно и то же неизменно острое ощущение. Оно появилось давно, с тех пор, как я приехал на границу на стажировку. Вся страна была у меня за спиной, а передо мной лежали последние метры ее земли. Это ощущение было и радостным и тревожным одновременно, к нему примешивалось еще какое-то неизвестное мне чувство особой торжественности и значительности того, что вот я — в ту пору курсант Лобода — стою здесь и поэтому люди позади меня могут жить спокойно. Нет, человек, у которого пустые бутылки из-под водки запрятаны в буфете, не мог чувствовать того же. Возможно, полковник Флеровский прав — пограничником надо родиться. Но тогда прав и Шустов: не каждый выдерживает границу. Она требует всего человека и не прощает слабости.

— Ладно, — сказал я. — Потом уберем весь хлам. Пойдем в канцелярию.

На улице было еще холодно, и во всех помещениях топились печи. В канцелярии стояла жара. Я распахнул окно, отодрав узенькие полоски бумаги, которыми оно было оклеено.

Здесь тоже висела карта. Это был мой участок, теперь-то я мог рассмотреть его подробнее. Где-то там, через голый лозняк, вдоль кромки болот, по берегам двух озер шли сейчас дозоры. Мой заместитель, которого я еще не знаю, тоже там: он ушел проверять наряды.

Я все смотрел на карту. Вот дорога в тыл — по ней я приехал. Еще одна дорога — судя по знакам, хорошая, грунтовая, — идет на юг, вдоль нее село Новая Каменка.

— Большое село? — спросил я старшину.

— Большое. Тысяча тридцать человек — старых, малых и средних. Школа-восьмилетка, клуб. И колхоз крепкий. Председатель там хозяйственный мужик, сам увидишь. Однорукий. Руку под Москвой потерял в сорок первом.

— Да, конечно, увижу. И председателя, и село, и колхозников.

Мне очень хотелось спросить Шустова, что представляет собой мой заместитель, младший лейтенант, но тут же я одернул себя. Опять спешка! Или на готовое мнение потянуло? А вдруг старшина относится к нему предвзято? Было же с ним такое, когда один курсант... Ладно, подождем, сказал я себе. Сами с усами. Разберемся в младшем лейтенанте: он должен был появиться с минуты на минуту и появился наконец.

Ему было года двадцать три — двадцать четыре, а выглядел он совсем мальчишкой. Даже бессонная ночь никак не отразилась на нем, он только извинился, что не успел побриться. Хотя чего ему там брить? Скорее всего, сказано это для пущей важности.

Он старался держаться солидно, у него был негромкий басок, впрочем, тоже очень мальчишеский, и румянец во всю щеку, сводящий на нет всю его солидность. Пусть! Это он только сейчас так держится, ради первого знакомства.

— Вы что окончили, Кирилл Петрович? — спросил я, внутренне улыбнувшись: больно уж забавно было именовать этого мальчишку по отчеству.

— Машиностроительный техникум.

— Женаты?

— Конечно.

Я снова улыбнулся про себя этому «конечно», оно ведь тоже сказано для солидности.

— Вот, — добавил младший лейтенант, — немного потеплеет, и тогда перевезу жену с малышом сюда.

— А теперь расскажите, пожалуйста, о людях.

Он недоуменно поглядел на меня.

— Как? Обо всех?

— Да, обо всех, и как можно подробнее.

Младший лейтенант вспыхнул, видно было — старается собраться, но это плохо удается ему. Я не поторапливал его, пусть подумает, времени у нас вагон. Обойти участок еще успею.

— Видите ли, товарищ капитан, — сказал он, — я смогу сообщить вам только самые общие впечатления. Дело в том, что я здесь недавно, и у нас была такая обстановка, что... понимаете, столько забот... Короче говоря... — Он поглядел на меня с отчаянной решимостью пловца, которому необходимо броситься вниз головой с вышки в глубокую воду. — Короче говоря, боюсь, что я плохо знаю людей. Могу сказать одно: все они разные.

— Ну, — сказал я, — все люди разные, Кирилл Петрович! Наши близнецы Егоровы и то, наверно, в чем-то разные. Хорошо, я спрошу конкретно. Что представляет собой Аверин?

Я еще не видел его. Надо полагать, Аверин сейчас или спит, или в наряде. Я просто запомнил эту фамилию, названную полковником.

Младший лейтенант поморщился:

— Болтун. Да вам, наверно, старшина доложил уже?