Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 48)

Новую знакомую звали Екатерина Павловна Курлихина.

— Знаешь что, — сказала она. — Поехали-ка со мной. Нечего тебе в Ленинграде делать. Поехали. И работа хорошая будет, и учиться сможешь. Я-то сама не очень грамотная, но помогу...

Счастье, удача, случайность? Так ведь даже если случайность, то, так сказать, вовсе не случайная. Ну, встретила бы не ее, не Екатерину Павловну, а другого хорошего человека — вот и все! Светличная была твердо убеждена в том, что хороших людей в жизни все-таки больше, чем плохих, зато с годами у нее выработался «абсолютный слух» на все плохое, даже на малейшую фальшь, и тут уж она была непримиримой до ярости.

Людмиле понравился маленький городок у моря, и дом в саду, и комната, где теперь ей предстояло жить, вернее, начинать совершенно новую жизнь. С работой было хуже: в совхозе ее брать не хотели из-за «неполных шестнадцати», и директор совхоза, выпроваживая ее из своего кабинета, шутливо говорил: «Вот начнут тебя на все фильмы пускать, тогда и приходи». Ничего не поделаешь — пришлось ждать этих шестнадцати, и Людмила хозяйничала по дому, привыкла к нему. Обед, дрова, сад, стирка — все это было на ней, и все это она делала легко и с удовольствием, так, как если бы еще совсем недавно незнакомый дом стал ее собственным. Ее тяготило лишь то, что жить приходилось на заработок Екатерины Павловны. Тогда она пошла на почту, и совершенно неожиданно ее взяли — «временно, а то у нас две почтальонши в декрете». Велосипед дали там же, на почте, она развозила по утрам газеты и через две недели, когда Екатерина Павловна пришла с работы, выложила перед ней всю получку — тридцать пять рублей с мелочью.

Деньги пошли в хозяйство.

Время от времени Екатерина Павловна приносила с собой свертки — то комбинашку, то туфли на микропоре, то дешевенький свитерок... В этом свитерке Людмила и появилась снова перед директором, уже с новехоньким паспортом, куда и была поставлена первая фиолетовая печать: «Совхоз имени С. М. Кирова. Принят...» Потом она сама, дома, пририсовала к слову «Принят» букву «а». Так все-таки, ей казалось, было справедливее.

Она попала к Екатерине Павловне, в коптильный цех. Совхозный рыбзавод был небольшим, конечно, но Людмилу поразило, что все здесь делалось серьезно, и даже слова были очень серьезные, когда Екатерина Павловна объясняла ей:

— Значит, сперва рыбу привозят с дефростации...

— Откуда?

— С разморозки то есть. А это вот нанизочные машины. Смотри: разворачиваешь рыбу на нитку...

Она шевелила губами, стараясь сразу запомнить всю эту премудрость — дефростация, нанизочная машина, разворачивать на нитку... Екатерина Павловна вела ее дальше. Это коптильные тележки. Это туннельные печи, самые пока лучшие, за границей на золото куплены — «К° Вернер Брук». Про «Брука» Людмила, впрочем, пропустила мимо ушей, «Брук» этот был ей вроде бы ни к чему...

Дальше «Брука» Екатерина Павловна Людмилу не повела. Ей предстояло работать здесь — нанизывать рыбу и заполнять коптильные тележки. В тот день она с наслаждением ела еще теплую, с выступающими каплями жира, золотистую салаку, и ей казалось, что ничего вкуснее в жизни не пробовала — просто потому, что это была особая салака, прошедшая сегодня и через ее руки.

Обо всем этом — правда, очень коротко — Светличная рассказывала Жильцову по пути на Садовую.

...Что потом? Потом был техникум, заочное отделение. А потом, когда Екатерина Павловна ушла на пенсию, сюда переехал Курлихин...

Сначала он приехал один, вроде бы в отпуск к матери, — давно не виделись все-таки. Курлихин работал где-то на Каспии, вынул из чемодана литровую банку черной икры («Ладно, пусть хлеб будет белый, лишь бы икорка черная!»), крупный ломоть копченой осетрины и помидоры, невиданные в здешних краях. («,,Бычье сердце” называется. Закуска не хуже другой».) Он налил матери и Людмиле по рюмке, себе, не глядя, плеснул в стакан и, поблескивая жирными золотыми зубами, сказал тоже каким-то жирным голосом, нагибаясь и заглядывая Людмиле в лицо:

— А глазки-то у тебя шоколадненькие!..

Той ночью Курлихин через окошко влез в ее комнату. Людмила проснулась только тогда, когда он уже лег рядом. Откинувшись к стенке, прижавшись к ней, скинула Курлихина на пол ногами.

— Дура, — тихо сказал он, поднимаясь. — Чего испугалась, дура? Ты кто — техник без году неделя, а я уже заместитель вашего директора. Озолотить могу, нет — сожру и кости не выплюну.

Людмила быстро протянула руку и схватила лежавшие на столе большие портновские ножницы.

— Подойдете — бить буду куда попало.

— Так, — сказал Курлихин. Он стоял перед ней в одних трусиках, живот выпирал над резинкой, и снова Людмила почувствовала то же самое омерзительное, страшное, обидное для себя, что уже испытала однажды там, в поезде.

— Так, — повторил Курлихин. — Значит, собирай свои манатки. Дом-то теперь на меня переписан, и тебе, стало быть, здесь делать нечего. От своего счастья отказалась. Покусаешь еще локотки-то.

Потом, после, Людмила долго думала, как и чем Курлихин мог окрутить мать и почему она передала ему свой дом? Тут было что-то непонятное ей, но она снова ни о чем не спросила Екатерину Павловну. Когда она уходила, Екатерина Павловна проводила ее до калитки и сказала, отворачиваясь, словно извиняясь или оправдываясь перед Людмилой:

— Старая я... А он мне сын все-таки.

Жилья у совхоза не было, и Людмила снимала комнату. Потом совхоз построил несколько домов, и в одну квартиру въехали трое — мастер рыбокоптильного производства Тойво Августович Хюппенен с женой и она, Людмила.

Выполнить свою угрозу «сожрать и даже кости не выплюнуть» Курлихин не смог. Не смог не потому, что забыл ту ночь или не было подходящей возможности, а потому, что в совхозе все знали, как Людмила дружна с Хюппененом. А если Курлихин и боялся кого-то — так это Хюппенена, и с какого бока он к нему ни подкатывался, Хюппенен был с ним холоден, словно бы отталкивал его этой холодностью.

Впрочем, одна попытка «сожрать» Людмилу у Курлихина была. Об этой истории она ничего не рассказала сейчас Жильцову...

Год назад МРТ-11 принял новый капитан, фамилия его была — Круминьш. Ян Круминьш. Высокий светловолосый латыш то ли перевелся сюда, то ли сам решил поискать место получше, но едва он появился, совхозные девчонки начали потихоньку сохнуть по нему. Людмила влюбилась в Круминьша. Сначала она сама испугалась того, что вдруг обвалилось на нее. Слишком уж неожиданно это было для нее самой. И самым удивительным и радостным одновременно оказалось то, что Круминьш увидел среди других девчонок именно ее, — проводил однажды до дома с какого-то праздничного вечера, потом принес цветы, потом зашел как-то в выходной с коробкой конфет... Она не выдержала его ласкового, всегда чуть печального взгляда, ей казалось, что так могут смотреть лишь очень одинокие и очень несчастные люди. Еще ничего не зная о нем, Людмила придумывала себе всякие грустные истории, через которые мог пройти Круминьш.

Однажды она все-таки попросила его рассказать о себе, и Круминьш, печально улыбнувшись, сказал:

— А надо ли?

Она настаивала. Он спросил:

— Зачем?

— Потому что я тебя люблю.

— Ты не можешь любить меня так?

Она бросилась в эту любовь без оглядки, как люди бросаются с вышки вниз головой, в черную непрозрачную глубину. Она была счастлива, но месяц или полтора спустя снова попросила его рассказать о себе. Как он жил, где жил, как работал? И еще...

— Я женат, Людмила.

Они сидели в ресторане, тихо играл маленький оркестр, и Круминьш держал руки Людмилы в своих.

— Ты женат? — почти механически переспросила она. А дети?

— Двое. Но...

— Не надо, Ян.

— Я тебя не обманывал, Людмила.

— Ты просто молчал, — кивнула она.

— А если бы ты знала? (Она не ответила.) Так почему же сейчас ты вдруг изменилась? Я тоже люблю тебя. В жизни бывают всякие ошибки. Я уехал сюда от жены.

— И от двоих детей, — сказала она, поднимаясь. — Не надо меня провожать, Ян. У тебя двое детей — понимаешь? Я не хочу и не смогу оставить их без отца.

— Не понимаю, — сказал он.

— Когда-нибудь поймешь и будешь мне благодарен за это. Вот и все.

Она плакала, когда бежала домой. Добежать, упасть на кровать, ткнуться в подушку и нареветься вдосталь... Но дома она успокоилась. Ей было и тяжело, и легко одновременно, и никакой жалости к самой себе, только ясное и уже совсем ровное ощущение сделанного правильно, хотя подумать над тем, что она делает, что теряет, у нее там, в ресторане, не было ни секунды времени.

Накинув платок, она вышла на улицу, пустую в этот поздний час. Густо пахло сиренью из палисадников, и, как в деревне, где-то один за другим начинали лаять в пустоту псы. Вдруг она услышала громкие голоса, и ей показалось — один из них был голосом Круминьша. Она заскочила в чей-то палисадник, скрылась за кустарником и увидела, как двое — сами под хмельком — ведут вдребезги пьяного Круминьша. Она не понимала ни слова, хотя они прошли в каких-нибудь двух метрах от нее.

Недели через две в совхозе шло партийное собрание. Среди прочих вопросов был и вопрос о приеме Людмилы Светличной кандидатом в члены партии. Хюппенен, которого недавно избрали секретарем партбюро, предложил поставить его первым...