Евгений Витковский – Земля Святого Витта (страница 6)

В самой возвышенной его части из земли торчит осиновый кол.

Точней, осиновым он считается по традиции, а на самом деле вырезан из цельного рифейского родонита, буро-красного, и покрыт строгой резьбой, имитирующей рисунок осиновой коры. С давних пор кол этот мог бы служить часами: двенадцать делений на черных лабрадоровых плитах означают полусуточное деление вяло текущего над Киммерией времени. Надгробие это новое, поставлено взамен прежнего, рухнувшего при особенно сильном подземном толчке, а то, в свою очередь служило заменой череде еще более древних надгробий в форме квадрана, он же солнечные часы. Таким скромным памятником почтил Киммерион своего основателя, Варвара Конана, некогда уже глубоким старцем приведшего народ в Киммерию Рифейскую. Праведником Конана посчитать было бы трудно, даже если верить лишь одной двенадцатой части в его широко растиражированной и потому наверняка обросшей враньем биографии, так что набожные люди вольны считать гномон на Земле Святого Витта простым осиновым колом, загнанным в могилу слишком уж часто встающего из земли мертвеца. С другой стороны, краеведы-фанатики могут всегда (если солнце светит, а это, увы, нечасто бывает) здесь узнать — который час. Отец Конана, как известно из его жизнеописания, был мастером по клепсидрам, по водяным часам, однако устраивать водяные часы на Земле Святого Витта невозможно, остров трясется от болезни своего имени почти всё время, и клепсидра тут показывала бы такое время, которого нет даже в киммерийском языке — «совершенно недостоверное даже если и настоящее». Впрочем, хотя такого времени нет, мы в нем, дорогой читатель, живем, и я, и ты, и оба мы, никуда из него не вырвемся. Так нам назначено, но об этом мы в другой раз поговорим.

Но, как гласит древняя киммерийская пословица, «как постелишь, так и откликнется, а как аукнется, так и пожнешь». Кол в солнечных часах — даже если он и развалится — восстановить недорого. Впрочем, в воспоминание и в напоминание о клепсидрах папаши Конана на могилу, к колу и на кол, возлагают мочалки, обычные киммерийские, известные в России как «люфа» — их продают при входе на кладбище. А напротив кладбища, один к одному, расположены Термы Святого Витта, самые древние в Киммерии. Идущий в них — признаемся — много чаще мочалку покупает, чем идущий на кладбище, да и посетителей у бань больше. Еще при входе в бани квасом торгуют. Клюквенным, кедровым, даже высокоалкогольным — на любой вкус. Можно купить и термос, на это вещь дорогая и чаще всего покупаемая молодоженам на свадьбу в подарок, а такие покупки обычно делают на Елисеевом Поле, в Гостином Ряду.

По ночам, когда бани закрыты, сюда с Кроличьего острова доносится удар колокола — того самого Архонтова Шмеля, что отлит при Евпатии Оксиринхе. Для этого удара при часовне трудится пономарь, притом жалование ему платит не церковь, а мэрия. Традиционно складывается это жалование из проклинаемой бобрами Киммерии «железной сотки» — стоимости каждого сотого бревна железного кедра, которое равнодельфинные граждане Киммерии вынуждены отдавать городу вместо налога на бревенную торговлю.

Ну, а если дождаться утра и с лодочником вернуться на Караморову сторону, перейти через крошечный остров Волотов Пыжик, то с него попадаешь на главный, самый большой остров Киммериона — Елисеево Поле. Остров — как весь город — разделен пополам ведущим с севера на юг главным проспектом, носящим название Подъемный Спуск. Кто ступит однажды на эту улицу, тот больше о значении ее названия не расспрашивает. Тут можно сесть на трамвай, идущий — к примеру — на юг, переехать вдоль торговых рядов Елисеево, потом совсем маленький и какой-то лишний остров Серые Волоки, потом попасть на большой Куний остров, а за ним на самый южный, на Лисий Хвост, прямо ко входу в Яшмовую Нору, где стоит гостиница Офенский Двор, сидит Верховный Меняла со своими детьми, внуками, правнуками и всякими снохами, обменивающий русские деньги на киммерийскую мелочь; впрочем — золотые империалы по всей Киммерии можно использовать и общероссийские, золота Римедиум не чеканит: нет его. Как вход в Яшмовую Пещеру, так и меняльная контора традиционно охраняются городской стражей — не менее чем двумя дедами в шлемах, кирасах и латных рукавицах; вооружением дедам служат протазаны, хотя не всякий дед в силах эти допотопные доспехи носить — он их и поднять-то не силах, так что дежурят стражники по теплой погоде чаще всего в исподнем.

Оружие обычно пылится в караулке.

По уровню преступности Киммерион занимает в мире две тысячи восемьсот восемьдесят восьмое место.

Прочее расскажется ниже, — само по себе.

3

Самолет летит,

Крылья стерлися.

А вы не ждали нас,

А мы приперлися.

Солнце уже напекло дедам-стражам шлемы, латные рукавицы и кирасы и — когда они он всего напеченного привычно избавились — лысины. Деды привычно травили байки, покуривали самосад, поглядывали на темный вход в Яшмовую пещеру — в день по нему из Внешней Руси приходило порой до десятка офеней из общего числа существующих двух или трех тысяч; хотя все друг друга более или менее знали в лицо, полагалось соблюсти обычаи, обменяться ритуальными фразами, помочь дойти до гостиницы, пожелать славных обменов и торговель. Как-никак никакой какой-никакой дороги в Киммерион для офеней не было, имелась лишь эта, секретная. А если что на свете и могло произойти интересного, то нынче — только в Киммерии, только тут. Оно и началось — за целую декаду лет до того, как гипофет Веденей отправился умом постигать Россию; а надо вам напомнить, что в киммерийской декаде — двенадцать лет, да не в каждой, бывают ведь и високосные декады, но не о них речь сейчас, ибо речью приходится пользоваться русской, а без киммерийского «весьма сомнительного но так уж и быть допустимого» времени и аналогичного падежа («обломного») объяснить, как в декаде умещается то двенадцать лет, то тринадцать, никак не возможно.

Из полутьмы Яшмовой Норы донеслось сперва: «Ну, милая! Ну, еще! Ну, потерпи!» — а потом вышли прямо к караульным дедам на обозрение две женщины, одетые по-крестьянски, молодые, хорошие собой; одна была, похоже, татарской нации, другая — неведомо какой: нос вздернутый, волос черный, рост небольшой, и вся из себя, как любят говорить киммерийские ходоки по женскому делу, «с воздушной начинкой». Эти две женщины вели под руки третью, большую, тяжелую, на последнем месяце беременности — если не на последнем дне. Мысль о том, что баба того гляди родит, возникла у киммерийских стражей сразу же, — однако никакой инструкции ни один из стражей на этот счет не припомнил: спокон веков из Яшмовой Норы никто, кроме офеней, не появлялся, а те все были мужики. Первая мысль стражей была: «Повитуху!..», вторая была: «Ну, м-мля, послал Рифей-батюшка оказию!..», а третьей мысли не воспоследовало, ибо за женщинами из Норы вышел благообразный длиннобородый старец, оглянулся кругом добрыми очами, и все сомнения старцев упредил, произнеся старинный офенский пароль — «гасло» — по которому допуск в город разрешался:

— А что, весь Киммерион выстроен, все ли закончено, все ли обустроено?

— Нет, нет, много еще строить, куда там! — хором ответили деды, отринув мысль о ржавых табельных протазанах и ветхих арбалетах, валяющихся к тому же в караулке. Древнее поверье гласило, что город не должен быть достроен никогда. А уж если будет достроен, то сведет Великого Змея страшная судорога, разломится дно Рифея, уйдет под него Киммерия. А если еще не достроен — ничего такого, понятно, не предполагается. Так что Киммерион вовеки недостроен: полноправные бобры возводят все новые и новые плотины, каменщики кладут новые дома взамен пострадавших от выветривания и водной эрозии — точильный камень, основной строительный материал Киммерии, и тот за тридцать восемь столетий крошится. Словом, взять с жителей недостроенного города нечего, живите дальше, все живите, сколько бы вас тут, киммерийцев, ни народилось.

А новый киммериец в эти минуты явно собирался это сделать. Согласно незыблемым установлениям Минойского кодекса, каждый, кто родился в Киммерии, получал право на прописку в ней и жильё, на медицинский полис и на пенсионное обеспечение, даже на право голосовать на выборах архонтов, даже на право быть избранным в архонты. От врат Яшмовой Норы до гостиницы «Офенский Двор» было рукой подать, там имелся хороший медпункт и медбрат-костоправ с дипломом киммерийского медучилища Св. Пантелеймона, что на Хилерной набережной, — но вот опытной повитухи там, понятно, не было, таковая офеням, которые, надо еще раз напомнить, всегда мужики — была как-то без надобности. Большой роддом имелся на соседнем острове, именуемом Бобровое Дерговище, — однако пришлецы в такую даль роженицу вести побоялись. Старец объяснил, что он сам достаточно опытный гинеколог с дореволюционным стажем, роды отлично примет не только что в медпункте, но даже в караулке, — была бы только горячая вода, сухое место и пара чистых простыней. Стало быть, годился и «Офенский Двор», младший из дедов повел гостей куда полагалось, а старший остался при Норе размышлять: что за путников Святая Лукерья, покровительница Киммериона, привела нынче в город — аккурат в их дневное дежурство.