Евгений Цыганков – Защитник Яви (страница 5)

Из избы вышли две кошки. Они неспешно приблизились и улеглись у ног Матери.

— Ещё один знак, — подумал Волох. — Кошек Мокошь привечает.

Мать медленно открыла глаза и покрутила головой, озираясь. Взгляд её остановился на Волохе. Она подняла правую бровь удивлённо, но потом, видимо вспомнив, кто он такой и откуда здесь взялся, расслабилась. Потом выплеснула на землю остывший отвар из чашки, налила себе из котелка свежего, ещё не остывшего, и выпила его залпом, до самого дна. Гостю почему-то не предложила. Но Волох был не в обиде, он терпеливо ждал, что скажет Ведающая Мать.

Мать медленно поставила пустую чашку на пень. Её взгляд, теперь обычный, но невероятно усталый, упал на пламя костра, будто она читала в его танце что-то недоступное другим.

— У ручья, что у старой мельницы, появился кромешник, — её голос прозвучал сухо и бесцветно, словно она зачитывала приговор.

— Но не наш. Не из Яви, не из Нави и не из Прави. Чуждый.

Волоха будто обдало ледяным ветром. Он ждал многого — порчи, появления мертвяков или упырей. Но «чуждого»? Это слово в устах Ведающей Матери звучало страшнее любого проклятия. Оно звучало как приговор, как знак того, что мир переступил черту, за которой кончается известное и начинается непостижимое.

Лес вокруг, обычно живой и дышащий, на мгновение застыл в абсолютной, мёртвой тишине. Деревья перестали шелестеть, ветер утих и каждое биение сердца звучало как удар молота. Даже кошки у её ног не шелохнулись, лишь их шерсть вздыбилась.

По тёмным волосам Матери, заплетённым в длинные тугие косы, спустился большой серый паук с полосатым брюшком. Он повис на своей паутине и, ловко соскочив на землю, побежал по своим паучьим делам.

— Мокошь по-прежнему благоволит ей, — с удовлетворением заметил Волох, наблюдая за тем, как паук скрывается в высокой траве.

— Как он пришёл? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Сквозь ткань мира, — Мать провела ладонью по лицу, и на миг казалось, что её собственные, куда более тонкие и изящные, чем у её собеседника, знаки под кожей дрогнули.

— Прорвал ткань там, где она истончилась, у самой кромки чужого мира. Мокошь показала… Он не хочет идти в сумеречный мир Нави. Он хочет остаться здесь.

— Чуждый, — медленно повторил Волох, пытаясь вновь выстроить в голове разрушенный миропорядок.

— Как удалось ему обойти нерушимые законы нашего трёхмирья? Законы Прави, от которой исходит свет истины? Ведь её законы не написаны на пергаменте — они начертаны в самом сердце Мироздания. Значит, получается, что Явь, Навь и Правь — это ещё не вся полнота этого самого Мироздания? Есть ещё миры, затерянные на просторах бытия-времени, откуда приходят вот такие чуждые души. И души ли это вообще? — Он замолчал, глядя в пустоту, где перед его внутренним взором разворачивались картины неведомых миров.

— Тебе нужно выяснить, что он из себя представляет, Волох, — словно прочитав его мысли, сказала Мать.

— Не убивай его. Мокошь назвала его Защитником.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки льда. Волох ощутил, как почва уходит у него из-под ног. Его мысль, только что выстроившая хрупкую логику борьбы с внешней угрозой, рухнула в одно мгновение.

— Защитником? — повторил Волох в недоумении. — Защитником чего или кого?

— Я не знаю, — странно было слышать такие слова от Ведающей Матери.

— Я думал, что он пришёл сюда разрушать...

— Он пришёл, потому что погиб, — холодно отчеканила Мать.

— Его смерть в его мире была настолько быстрой и нелепой, что отпечаталась на полотне бытия как дыра. Его душа не просто перешла. Она провалилась. И падая, она, не осознавая, притащила за собой клочья чужой и чуждой нам жизни, иные законы, иное понимание мира. — Она сделала паузу, словно давая Волоху время осознать сказанное, а затем продолжила:

— Она не хочет зла. Она, возможно, хочет только жить. Мокошь показала мне не врага, а живую, мыслящую, хоть и чуждую нам душу.

Мать поднялась, подошла к своему собеседнику и, положив обе руки ему на плечи, заглянула в голубые глаза Волоха:

— Я чувствую, что с приходом этого чужака наша жизнь уже не будет прежней..., грядут великие испытания, и мы должны быть к ним готовы.

Волох кивнул, соглашаясь, потом резко развернулся и быстро зашагал прочь. Его шаги вскоре потонули в серой, предрассветной пелене леса.

А Ведающая Мать ещё долго стояла и смотрела в ту серую мглу, что поглотила его, словно пытаясь разглядеть грядущее сквозь предрассветный туман.

Глава 5

Утро следующего дня встретило меня весёлым щебетанием неведомых птичек и очередным апгрейдом.

Кисти. Стопы. Пальцы на руках и ногах.

Я поднял руку, разглядывая её с любопытством первооткрывателя.

— Раз, два, три, четыре, пять — отлично! — пересчитал я пальцы на руке и остался доволен их внешним видом и количеством.

— Могло быть и хуже, — подумал я. — Могла быть какая-нибудь клешня или, того хуже, — ласта. Как потом в носу ковыряться?

Кстати, о носе. Он тоже присутствовал и был вполне обычным, как я сумел разглядеть в отражении ручья.

И вообще в этот раз перемены произошли глобальные. Во-первых, я вымахал в росте и был теперь аж около метра в высоту. Во-вторых, я здорово уплотнился и теперь обладал реальным телом, с мышцами и костями. Правда кожа была почему-то полупрозрачной, и сквозь неё просматривались зелёные артерии с пульсирующей в них жидкостью.

— Интересно, какого она цвета, — спросил я сам себя. Однако проверять, какого цвета у меня кровь, почему-то не было никакого желания.

— И сквозь куст, разлетевшись на маленькие кусочки, а потом собравшись вновь, пролететь уже не получится, — с огорчением подумал я.

Но кое-что проверить надо было...

Я попытался встать. Ноги, новые и непривычные, подкосились, и я шлёпнулся обратно на влажную землю.

— Отлично, Серёга, теперь заново учиться ходить придётся.

С третьей попытки мне удалось удержать равновесие. Я сделал шаг. Потом ещё один. Моё тело было лёгким, почти невесомым, но каждый контакт с почвой отзывался болью в подошвах. Видимо, тонкая кожа на них ещё недостаточно загрубела, чтобы бегать по земле как раньше, в той моей жизни.

Я сидел на берегу своего ручья, погружённый в размышления. Чем активнее происходила моя трансформация, тем больше вопросов у меня возникало.

Начнём с того, что для того, чтобы окончательно не слететь с катушек от всего того, что со мной произошло, я решил не зацикливаться на том, как я сюда попал.

— Ну и попал в этот мир, с кем не бывает, — это была констатация факта, отправная точка моего пребывания здесь. И заморачиваться на эту тему я больше не собирался. Пока, во всяком случае.

Какого-то разумного и логичного объяснения у меня не было. Да и откуда оно возьмётся, когда память услужливо и регулярно подкидывает мне воспоминания из прошлой моей жизни, где я — красавец-мужчина в полном расцвете сил... А теперь у меня плавник на спине и.… Я опустил голову вниз.

— А, нет, в этом мире я тоже мужчина, — не без удовлетворения заметил я.

Хотя сейчас назвать меня мужчиной мог только тот, кто их никогда не видел.

— Ну ничего, — сказал я, подбадривая сам себя, — где наша не пропадала. Два дня назад я вообще был не пойми чем, а сейчас, вон, и в носу поковыряться могу.

Если на вопрос попаданства в этот мир я поставил табу, то других вопросов было хоть отбавляй!

Например, куда я попал?

Водяные, моховые всякие, русалки, наверняка, тоже присутствуют, раз уж Водяной имеется. Это что такое вообще?! Древняя Русь из наших детских сказок? Осталось только бабу-ягу встретить для полного счастья.

Или почему я понимаю язык, на котором говорит вся эта местная сказочная живность? Или язык, который я слышу — это не речь в привычном смысле? Может, я теперь воспринимаю саму их суть, намерения и образы, которые мой разум по привычке облекает в слова моего старого языка?

До меня донёсся смех. Звенящий, многоголосый, как перезвон крошечных колокольчиков.

Я замер. Из-за поворота ручья, где течение намыло небольшую песчаную отмель, из воды появились они... Сначала — лишь тёмные маковки в обрамлении влажных волос. Затем из глубины показались их силуэты: плавные изгибы плеч, тонкие ключицы, словно выточенные из речного перламутра.

Они вышли из своей стихии до пояса, и вода, не желая отпускать, обнимала их талию хрустальным поясом, цепляясь за гладкую кожу. Капли скользили по гладкой коже, оставляя блестящие следы. Мокрые пряди волос прилипли к груди и спине. Глаза — слишком большие и светящиеся собственным, болотным светом. Русалки. Легки на помине.

Они не выглядели враждебно. Скорее их одолевало любопытство, как и меня, впрочем.

Одна из них, с голубой лентой в волосах, выплюнула струйку воды и спросила:

— И кто это у нас тут завёлся? Как тебя звать?

Я хотел уже было ответить, но потом осознал, что собираюсь вещать в абсолютно непотребном виде. Стыдливо прикрывая руками своё хозяйство, я съехал на пятой точке с обрыва прямо в ручей. Раздавшийся мелодичный и весёлый смех пронёсся эхом под нависающими сводами ивовых деревьев.

Русалки, как мне помнилось, — довольно опасные существа. Могут защекотать до смерти или же и вовсе утопить.

Ну, утопить-то у них меня не получится, это точно. Ну, а защекотать... Я бы их сам пощекотал. С виду все три — довольно симпатичные особы: стройные, привлекательные, хотя кожа бледноватая, конечно...