Евгений Трихлеб – А она была ничего (страница 5)

– Ладно, пойдем, – я пожал Семе руку, решив, что без толку объяснять ему идиотизм его подарка в данной ситуации, раз он сам этого не понимает. – А то часы посещений скоро закончатся: по субботам только до четырех.

Пошуршав бахилами по коридору, мы быстро нашли палату Алины Владимировны. Я постучался.

– Да-да, войдите! – послышался женский голос.

Мы открыли дверь и зашли внутрь.

– Здравствуйте, мальчики! Очень рада вас видеть! Спасибо, что пришли навестить! – радостно поприветствовала нас чуток сонная Алина Владимировна.

Палата была одноместной. Долгополова лежала на больничной койке и немного смущалась, потому как вместо привычных ей платьев и туфель на ней была только казенная ночная рубашка. Едва мы вошли, она начала суетиться, быстро поправила руками волосы и попыталась встать.

– Извините, что я в таком виде, – застеснялась она. – Мне антигистаминные дают. От них в сон так сильно клонит, а я только недавно проснулась, и…

– Да что вы, что вы, Алина Владимировна! – не менее смущенно сказал я, подбежав к ней, и положил руку на плечо. – Не вставайте, не вставайте! Ле-жи-те! Вы чудесно выглядите! А мы вот тут вам немного всякого разного принесли. С врачом проконсультируйтесь только, пожалуйста, что вам можно, а что – нет, – добавил я и положил пакет со всякими вкусностями, которые купил по дороге, на прикроватную тумбочку.

– И цветы! – выступил вперед Сема и протянул Долгополовой свой букет.

Она засмеялась. Я укоризненно посмотрел на него, а он – с вопросом на меня в ответ, все еще не понимая, что же не так с его подарком.

– Спасибо большое! Мне очень приятно! Надо будет потом вазу попросить и цветочки в нее поставить.

– Попросим, не переживайте! Как вы себя чувствуете? – я присел на стул около кровати. Сема взял еще один у тумбочки и расположился рядом со мной, положив букет на подоконник.

– Да все идет своим чередом, ребятки. В понедельник уже будут выписывать. Не ожидала я, конечно, такого «подарка» от Иво, – иронизировала Долгополова. – Ах, Петр Дмитриевич, здравствуйте! Вы как раз вовремя!

В открытом дверном проеме появился Петр Дмитриевич Хомяков – худрук и директор нашего театра, народный артист, один из ведущих актеров и по совместительству мой крестный отец, пристроивший меня к себе. Мы с другом переглянулись.

– Добрый день, Алина Владимировна! О, привет, парни! – задорно пробасил он.

– Как себя чувствуете? Вот вам гостинцы, потом посмотрите, чай попьете. Там все гипоаллергенное, – по-доброму усмехнулся он, положив их на стол рядом с остальными передачками, и сел на край койки.

– У вас же только на лилии аллергия? – нахмурился крестный, осмотрев палату, и покосился на букет, который принес Сема, становившийся после этого вопроса пунцовым буквально на глазах. Походу, до него наконец-то дошло. Для полноты картины не хватало только его безысходного хлопка по лбу.

– Большое спасибо, Петр Дмитриевич! Да, только на лилии. Не переживайте. Это мальчики мне принесли, – Алина Владимировна с благодарностью посмотрела на нас.

Сема смущенно пялился в пол, а мне хотелось в тот момент под него провалиться.

– Вы мне лучше расскажите, как пятничный показ прошел, – попросила она и приготовилась внимательно нас слушать.

– Да хорошо прошел, – перебил Петр Дмитриевич меня, уже было раскрывшего рот для рассказа, и расстегнул пуговицы на своем дорогом костюме. Для своего солидного возраста он был в хорошей форме и всегда следил за собой. Особенно за бородой и за ботинками, которые блестели, как у кота яйца.

– Есть еще над чем поработать, конечно. Но в целом – очень неплохо. Я доволен. И Федор с Семеном хорошо себя показали. Однако больше всего мне ваша хореография понравилась. Ну просто сказка! – заухал он.

– Ой, Петр Дмитриевич, вы мне льстите! – кокетничала Долгополова.

– Ни в коей мере! – угловато флиртовал крестный.

Они еще немного сдержанно поболтали о нюансах лечения, последних событиях в театре, дальнейшей подготовке спектакля и предстоящем собрании. Было очень забавно наблюдать за их якобы непринужденной беседой и тем, как они стеснялись обращаться друг к другу без отчества в нашем присутствии, вынужденно выдерживая светский тон. Хотя я прекрасно знал от мамы о том, что они были, мягко говоря, давно знакомы и испытывали друг к другу не только дружеские чувства, однако никто из них в этом не признавался.

– Ладненько, я на самом деле ненадолго. Врач сказал вас особо не мучить – лекарства имеют седативный эффект, так что вам надо еще поспать, – завершил беседу Петр Дмитриевич, хлопнул руками по коленям и обратился к нам:

– Поэтому, мальчуки, давайте-ка тоже собирайтесь – человеку надо отдыхать.

И он был прав: Алина Владимировна уже сонно хлопала глазами.

– Ох, что-то да, разморило меня опять, – прозевала она, прикрыв рот рукой.

– Вам что-нибудь еще нужно? – поинтересовался худрук.

– Нет, что вы, что вы. Мне того, что принесли, с лихвой хватит. Еще медсестрам оставлю. Какие же они тут заботливые. Прямо как вы, мои хорошие, – в очередной раз растрогалась Долгополова.

– Поправляйтесь скорее! И возвращайтесь, а то мы без вас долго не протянем! Да, мужики? – Петр Дмитриевич посмотрел на нас.

Мы, как малолетки, замотали головами и дебильно заулыбались.

– Ну, тогда, с вашего позволения, честна́я компания вас покидает. До новых встреч! Обязательно звоните, если что-то понадобится! – попрощался Хомяков и отсалютовал рукой.

– До свидания! Поправляйтесь! – добавили мы с Семой.

– Ой, спасибо вам огромное еще раз, что пришли! Мне очень-очень приятно! До скорой встречи! Я уже в понедельник буду с вами в творческом строю! – засмеялась Алина Владимировна и потрясла в воздухе кулачком.

– А я не сомневаюсь! – поддерживающе нараспев промурчал крестный, расплывшись в улыбке, и мягко, но настойчиво подтолкнул нас к выходу.

Когда Долгополову увозила скорая, мы с Семой решили, что сами никому из наших коллег ничего рассказывать не станем. А если вдруг Владик или Иво своим помелом все быстро растрындят, то уже будем действовать по обстановке. В итоге с расспросами о случившемся и нашей в этом непосредственной роли к нам никто так и не обратился. Но мы были практически абсолютно уверены, что до Петра Дмитриевича, скорее всего, информация все-таки точно дошла. Ведь нас с Семой его секретарша никогда так многократно и настойчиво не просила зайти, что было особенно странно в отношении моего друга. Однако не только это наводило нас на мысль о том, что он в курсе. Ни в четверг сразу после нашей проделки, ни после пятничного предпремьерного показа мы с дядей Петей так и не успели переговорить тет-а-тет. Однако, едва он замечал меня где-то, я видел, как издалека свирепо сверкали его глаза. К счастью, так случалось, что крестного в этот момент тут же кто-то отвлекал, чему я в глубине души всякий раз радовался и благодаря этому благополучно ретировался. До Семы он также не успел добраться. От разборок по телефону нас спасал тот факт, что дядя Петя был человеком «старой закалки» и предпочитал все более-менее серьезные вещи обсуждать вживую. А тут как бы дело обстояло серьезнее некуда. Что же касается Иво и Владика, то они максимально старались избегать меня и Сему и всячески дистанцировались при виде нас. Они отворачивались в сторону, опускали глаза или утыкались в телефоны, что было, мягко говоря, несколько необычно, зная их характеры. Одним словом, все было как-то ну очень уж странноватенько.

Пока мы втроем молча шли до лифта, я сперва мысленно готовился, что именно сейчас настало время для экзекуции. Но, судя по тому, как Петр Дмитриевич вел себя в палате, я почему-то в то же время несколько расслабился и решил, что все могло бы и обойтись относительно мирно. Ведь, не беря в расчет пару моментов, история же хорошо закончилась, да? Но как только мы дошли, дядя Петя резко развернулся в нашу сторону и вытаращил свои миндалевидные злющие глаза. Вместо улыбчивого усача пред нами теперь стоял Воланд.

– Два идиота! Чуть Алину Владимировну в могилу не свели! И еще приперлись же сюда с букетом! Пионеры хреновы, – злобно выпалил он и вдарил кулаком по кнопке вызова.

– Чья идея была, ушлепки? А? – прорычал крестный, переводя взгляд то на меня, то на Сему.

– Ну… – уж было начал оправдываться я.

– Значит, твоя, да, полудурок? – грозно прохрипел он. – У нас спектакль горит. Ни хрена не готово. По миру пойдем гроши на корку хлеба собирать, а вы тут, блять, в справедливость решили поиграть на мои бабки?

– Но Иво… – вступил Сема.

– Да хуй!.. – крикнул худрук и после, посмотрев по сторонам, продолжил уже шипя: – …с ним, с вашим Иво! Я бы сам с ним разобрался. Вы-то какого черта полезли?

Приехал лифт. Мы молча зашли в него. Двери начали закрываться, но к нам успела забежать полненькая медсестра.

– Вы вниз? – спросила она тоненьким голоском.

– Да, голубушка, – проворковал уже не свирепый худрук, а вновь проснувшийся добренький Петр Дмитриевич и нажал пальчиком на кнопочку.

Из лифта мы быстро направились к выходу, захватив по пути верхнюю одежду.

– Значит, так, – дядя Петя вышел следом за нами. – Не распиздели хоть ей, что это вы – дуболомы, во всем виноваты?

– Нет, Петр Дмитриевич, не успели – вы пришли, – виновато сказал Сема.

– Тогда в курсе всего только вы двое, я и Адамсон со своим жополизом, который ко мне жаловаться прибежал, едва скорая уехала. И никто больше, ясно? Я с ними все утряс, чтобы языки за зубами держали. Так что Алине… кхм… Владимировне не трепитесь – нечего ей это все знать. Женщина она хорошая, добрая. Любит вас очень. Особенно тебя, Семен, – Петр Дмитриевич задержал взгляд на нем, а затем продолжил, застегивая пальто: – Иво потом извинится и за букет ваш, и еще раз за ситуацию на репетиции, как только Алина Владимировна выпишется. Я беседу провел. А опосля – вы перед ним. И после этого все все забывают. Ферштейн?