Евгений Трихлеб – А она была ничего (страница 7)
– Отлично. Лучше всех, – я неосознанно слегка понизил голос. А еще приосанился и нарочито маскулинно, но очень неудачно и безо всякой на то необходимости хрустнул шеей так, что аж стрельнуло в ухо и загудело в голове.
Ну дебил. Говорю же. Вот как ребенок, ей-богу.
– Ты как, Ник? Из твоих кто был на премьере? – я незаметно дернул нижней челюстью, чтобы выровнять давление в ухе.
– Я? Супер. Да мама, бабушка, папа пришли, сестренка и Егор. Как же без него. А у тебя?
– Так, были мои мама, бабушка, родители Светы и ее младший брат, – перечислил я, загибая пальцы.
– Понравился им спектакль? Света поздравила с премьерой?
– Конечно! Она позвонила одна из первых. Все просто в восторге. Но я, к сожалению, так и не успел ни с кем поговорить лично. После премьеры нас Борода с оркестрантами сразу усадил разбором полетов заниматься, «пока гог'ячо». Так что я всех отправил по домам и попросил не ждать меня. Видел только свою маму и маму Светы на сцене на несколько секунд, когда они мне цветы вручали. А твоим как?
– Ой, да-да-да, им тоже все очень понравилось. Вот про цветы – это ты хорошо вспомнил. Я просто сгораю от любопытства! Расскажи уже мне, что это за девушка, которая тебе такой огромный букет передала через билетерш, м? Они мне сказали, что она была одна и выглядела прям очень-очень. Такие подарки не дарят просто зрители. Кто она? – игриво поинтересовалась Ника и в очередной раз прищурила глаза.
– Понятия не имею. Цветы как цветы. Там не было записки. Наверно, просто постеснялась на сцене подарить или не успела во время поклона вручить, а билетершам лишь бы новый инфоповод на пустом месте создать и слухи распустить. Ведь знают же прекрасно, что мое сердце занято. Твой-то суженый где? – поспешил перевести тему я.
– А у него пару часов назад отец прилетел. Из Лондона, – важно подчеркнула Вероника. – Закрыл там какую-то очередную жутко прибыльную сделку. Попросил Егора после спектакля ненадолго подъехать, чтобы обсудить дела, а то они давно не виделись. Но он уже написал, что едет из ресторана домой и скоро будет. Тебе, кстати, передали новый журнал с его рассказом? Читал?
– Да, конечно, получил и прочитал. Очень понравился. Интересно… И необычно… Ну, как всегда, на высоте. Браво!
Видимо, из-за опьянения я слишком расстарался, отчего соврал, как мне показалось, крайне неубедительно, и Ника это заметила. На самом деле, собственно, как и в предыдущие разы, я лишь мельком пробежался между строк, ибо вчитываться в рассказы Егора Антакольского я не очень-то хотел. Он стал передавать мне свои опусы сразу же после нашего знакомства. Я тогда был вусмерть пьян, а в таком состоянии мне свойственна особо зашкаливающая эмпатия, поэтому в четыре часа утра я искренне выслушал все его размышлизмы, что, по всей видимости, являлось пропуском в клуб любителей его творчества.
Но, к сожалению, мне не почудилось, и в отношении данной ситуации с Никой я оказался прав – Сыдкаева все поняла, пустовато поддакнула, улыбнулась уголками губ, и между нами повисла неловкая пауза. Хотя я уверен, она лучше всех понимала, что Егору было абсолютно нечего сказать этому миру и писательство – это его амплуа скорее от безделья.
Когда они начали встречаться, то уже спустя месяц скоропостижно обручились и стали жить вместе в одной из многочисленных квартир четы Антакольских. Однако даже самые заядлые сплетницы-костюмерши не особо смаковали этот новый амурный поворот в нашем театре, который подобные новости обычно знатно будоражили и долго лихорадили. А все потому, что в данном случае в этом событии не было абсолютно ничего удивительного. Молодожены были юны и симпатичны. Егор – сам себе на уме, из очень состоятельной семьи, а Вероника – крайне прагматичная девушка, смотрящая прежде всего на перспективу. Познакомились они благодаря тому, что папа жениха – заядлый любитель театра вообще и один из попечителей непосредственно нашего. Будучи безмерно любящим отцом, он всячески потворствовал начинаниям и самореализации своего чада. Поэтому нерадивому и уже двадцатидевятилетнему писателю с самомнением, обратно пропорциональным его заслугам, Петр Дмитриевич лично предложил заняться адаптацией его собственной идеи «Ее мелодии» в сценарном плане. То есть, по сути, от Антакольского требовалось просто переложить всю пьесу, которую придумал мой крестный, на бумагу. До этого Егор выдавал в год, как из брандспойта, нескончаемый поток рассказов с легким флером пикантных фантазий и публиковал их в провинциальных литературных журналах за деньги. Столичные же издания отказывались печатать его бредни даже за тройной оклад. Поэтому, когда ему предложили работу
То есть немой.
Практически без слов.
Только редкие таблички.
С несколькими фразами.
Музыка.
Танцы.
Все.
И ничего более.
Спустя еще пару-тройку горячительных напитков наша танцорско-музыкантская братия на кухне перешла к следующей стадии вечеринки – перемешалась, подобно карточной колоде. Теперь уже все вместе были на одной раскрепощенной пьяной волне, включая меня и Нику. Она была очень отходчивой и незлопамятной. В промежуток между всеобщим компанейским единением сама вдруг начала разговор о своей младшей сестренке. Рассказала об ее успехах в учебе, на танцах, в музыкальной школе и спросила моего совета о том, что можно было бы такого эффектного и интересного поиграть начинающей пианистке-пятикласснице. Я был очень рад, что напряжение между нами само собой улетучилось.
Все, кроме людей в гостиной, у которых была своя атмосфера, вновь собрались за столом на кухне. Духовики, сидевшие во главе, на тот момент негласно были избраны заводилами застолья и как раз дошли до кондиции, чтобы начать вспоминать свои бесконечные курьезы, которые лились из их уст рекой и, казалось, никогда не могли надоесть. Гости смеялись, завороженно слушали, и никто не хотел их перебивать, потому что истории были ну просто уморительные. Хотя таковыми они явно не казались Егору Антакольскому. Он к тому моменту уже сидел с нами, сделал морду кирпичом и сто раз мысленно проклял тот момент, когда Ника решила организовать у них дома вечеринку.
Мы с ним вдвоем немного поболтали после его прибытия. Ну, точнее, он, как обычно, тут же оседлал своего метафизического конька… Так… Вы, вероятно, обвините меня в предвзятости и, возможно, будете правы, но я вот, честное слово, не хочу и не буду воспроизводить даже частично или хотя бы тезисно этот утомительный псевдоинтеллектуальный монолог, потому что он не несет в себе абсолютно ничего познавательного, смешного или хотя бы душевного. У меня нет ни капли сомнений в том, что вы мне в обозримом будущем еще спасибо скажете за то, что я лишний раз избавил вас от его речей, ведь возможность расставить все точки на i в вопросе личности Егора вскоре и без этого представится – напоминаю, что вечеринка в самом разгаре. А пока же в копилку его характеристик смело бросьте прям горстью следующий факт: этот человек умудрился настолько заебать рассказчика, что ему приходится отрываться от повествования на подобного рода лирические отступления, нарушая тем самым художественную целостность произведения. И вот это уже говорит, кстати, о многом. Так что просто поверьте мне на слово, и давайте-ка лучше перейдем к историям духовиков, лады?
– Еще тоже расскажу. У меня у деда, значит, пасека была в деревне в Беларуси. – вклинился саксофонист Митя, почесав вихор рыжих растрепанных волос на затылке. – Мы с братьями часто летом туда к нему ездили раньше. Помогали мед качать. Ну, как пасека. Один пчелиный улей, но большой. Рамок на двадцать. Вам-то, городским, неведомо, какое это богатство. Только для понимания скажу, что три рамки таких стоят где-то рублей шесть-восемь. А в улье их штук аж двадцать-двадцать пять. Так что математика получается довольно простая.
В деревне нашей все знали, что дед пчел держал. Народ у нас дружный был в основном. Но дедушка все равно от греха подальше собаку сторожевую завел. Здоровенную такую алабаиху, Буськой звали. Ну и случилось так, что померла псина. Прибрал ее бог. Эх, лет шестнадцать жила. Настоящий друг. Ну, собака-то. Дед из-за этого переживал очень и новую все заводить не хотел. Так в это время-то алкаши тутэйшие прознали как раз, что без присмотра стала пасека, и решили под это дело наш улик ночью умыкнуть. За кур-то ворованных мало дают. А тут, считай, до деревни соседней его допер, рублей тридцать сразу получил и гуляешь на всю пропалую. Значится, спадары[2] эти ночью приперлись, взяли где-то носилки самодельные и начали улик на них затаскивать. Между рамками даже распорки не поставили, идиоты. Ну, чтобы они не стукались, не склеивались там, а то иначе же пчелы все подохнут. Жалко. Но это еще ладно. Самое главное – лето́к не закрыли, откуда пчелы вылетают. А дальше было все как в сказке. Пчелы разозлились, вылетели и давай их вовсю и везде жалить. Пьянчуги сразу орать как резаные стали и разбегаться кто куда. Дед на шум и гам на крыльцо вышел, все это увидел, но туда не пошел – пчела разлеталась. Да и что бы он сделал тогда.