Евгений Сухарев – Сатанея (страница 2)
Ничего не увидели, но мне стало легче.
Я сглотнул вовлечённость, хотя раньше меня отвратил бы её привкус дорожной пыли. Как хорошая история у костра, способная снять головную боль, пока пахнет дымком со складок одежды.
И дружба. Чёрт возьми, столько лет мы друзья! Факт нашей дружбы зиял шире любых наших действий. Выше любых надличностных ценностей.
Зной спадал. К вечеру мы вновь в Сан-Франциско. Там у Вадима был дом, откуда он на машине ездил в Лабораторию радиационных исследований при Калифорнийском университете. Как и Лос-Аламос, это одно из двух ведущих мест по ядерным вопросам в Америке.
Я поспал, посвежел, принял джакузи. В старой рубашке Вадима «Stefano Ricci», которую он мне наскоро выгладил, я спустился на ужин.
Мы долго смолили, копались в прошлом и обсуждали по касательной настоящее. Долго не приступали к ужину. А приступив, растянули его на час или два, освоив по виски «Chivas».
Наконец, Вадим как-то торжественно встал, взял наши стаканы и наполнил их почти до краёв:
– Слушай, такое дело. Пока ты летел, новость пришла. Зиновьев застрелился у себя в кабинете.
Я медленно отодвинул стакан и уткнулся лицом в запястье, положенное на стол:
– Да твою ж мать…
– Помянем, дружище. Колоссальный был человек. И титан, и стоик. И почти финансист…
Вадим, продолжая, зазвенел в тон своим словам:
– Он оставил расчётный лист на столе. Завещал помянуть его в Институте на деньги зарплаты, которую ему выдали с трехмесячным опозданием. А ждал ответа по государственной помощи из Москвы…
Вадим чокался, как будто отрешался от всего этим стеклом:
– Нет больше таких людей настоящих.
Мы опять замолчали о разном. Мои челюсти сомкнуло после выпитого, нотками ирисок. Пока меня качало, в разговор вернулся обычный, решительный Вадим:
– Дружище, нет выбора. Ты знаешь, в каких серьёзных разработках мы с Сонькой участвуем. Сначала это было под руководством Зиновьева, теперь – уже в разных странах. Но это всё равно один уровень. Давай подумаем, как бы ты мог передавать сюда информацию о том, чем занимается Сонька и наш Институт. Они все там работают в стол. Ребята с мозгами, ребята с идеями, но им не дают ничего развивать. Мир не должен терять проекты из-за того, что какие-то «новые русские» заметают их под сукно, не умея их прочитать. Миру нужно полезное дело, дружище. Денежкой я тебя не обижу.
Внутренний голос ел меня – чёрной дырой, прорвавшейся сквозь пространство криком с картины Мунка.6 Но я не горячился, наоборот – замедлялся ещё больше, хоть и не без усилий. На меня упала важность чётко обозначить свою позицию. Не перед Вадимом, нет. Перед канцелярской ухмылкой шредера, готового превратить мою жизнь в обрезки – в доводы рассудка:
– Вадя, ты для этого меня сюда вызвонил? Ты серьёзно? Зиновьев ещё остыть не успел, а мы всё, что он строил, начнём втихаря за бугор перекидывать? На каком основании? Что мы его кончины дождались, и теперь никто никому ничего не должен? Пока он всех нас к чести и мужеству призывал, мы лицемерие себе за пазуху сунули? Угождали ему, чтобы он нам своё знание передал? Просто так передал, чтоб пойти и продать его потом за углом? А уж не стало его – всё, гуляй, рванина? Его больше нет, кто ещё будет нас упрекать? Побыли людьми – и хватит?! Так он, получается, нам такой же занозой сидел, как и тем, кто его довёл? Мы такие же нелюди, Вадя? Такие же?!
Вадим в замешательстве замер – со стаканом в одной руке, а второй он пытался доходчиво жестикулировать:
– Перестань. Я и раньше тебя звал. Мне позвонили, когда ты был в воздухе. Никто и подумать не мог, что он примет такое решение. Конечно, он радел за людей, за наших людей. Но мы не узнаем, что повлияло на его выбор. А вдруг просто не разобрался, как можно выскочить из ситуации с пользой для всех? Вдруг стал жертвой минутной слабости? Или болезни? И потом – я знал его лучше, чем ты. И Сонька знала его лучше. Ты не видел его в работе, для тебя он был просто преподаватель. Ты занимался другими вещами. А я знаю, сколько он вложил в Институт и в своих сотрудников. Ты с ним шапочно на улице здоровался, а при мне об него вытирали ноги пустышки из всяких министерств. Мы горой за него стояли, а ты никогда ни с чем не боролся. Даже за Соньку не собираешься сейчас бороться. Зиновьев погиб бессребреником, но семью свою держал до конца, и у семьи у его всё было. Так что не надо про вселенскую скорбь, про берёзки, про облившееся кровью сердце в сферах, в которые ты вообще не вникал.
– Вадим, а что толку, что вы за него стояли? Особенно ты – зачем говоришь об этом? Что в итоге, в сухом остатке? Ты сбежал, а он – нет. И Сонька моя не сбежала. У вас было общее дело. Ты сыграл сам за себя, покинул команду. Добавил Зиновьеву проблем, не вернувшись. И ты козыряешь тем, что знал его лучше? Смотрел ему в глаза и делал по-своему? А мы с Сонькой думаем – что же нам не хватает для второго медового месяца? Точно – политики, которую ты предлагаешь!
Эффектность обстановки не замечалась уже за бликами грязной посуды в поникшем кухонном свете. Вадим безучастно допил стакан:
– Дружище, тебе надо поспать. Всё слишком стремительно. Ты не готов воспринимать информацию. Ты далёк от конструктива. Не будем торопиться пока. Когда ты перестанешь копаться в эмоциях, ты поймёшь, что взаимосвязей в мире много. Очень много. Больше, чем ты можешь прочувствовать. Вот тогда тебе начнут открываться возможности.
Он действительно открыл мне возможности. Все. Раскинул, как на Таро. Вот он – мой выбор. Два человека, за которыми я шёл всю жизнь. Один до последнего тянул свою лямку, по совести вёл за собой людей и сорвался, не оправдав ожиданий. С недостигнутой полностью Целью. А второй взял себе там, где другие не получили, и продолжает активные действия. У него как фига в кармане – мысль, что свободу всегда можно купить.
Выбирай. Ешь его, этот бургер. Не порви себе рот и не обляпайся.
Мне не исполнить того, что я обещал Соне – понял я в темноте. Нет у меня отныне триумвирата из самобытности, дружбы и любви. Я не оказался достоин ни одного, ни второго, ни третьего. Пробуешь шаг – а дальше кишка тонка.
Всю ночь я не спал. Начало рассветать. Я притворялся, что вижу десятый сон и слушал, как Вадим собирается на работу. За ним щёлкнула дверь, прошуршали шины под окнами. Я всё лежал на спине, на диване, и проваливался, проваливался, проваливался в этот пролёт.
Если у меня есть ещё один день – как я его проведу, не предав себя окончательно?
Так или иначе, я получил достаточно свободы, чтобы оказаться в этом доме. Каждый мой звук в нём был как будто усилен этой свободой.
Утренний чай. Потом сразу кофе. Компьютер Вадима мерцал и не гас в комнате, где мне не хотелось распахивать шторы.
Каретка поискового запроса помигивала, переводя мой сердечный ритм в какое-то скандинавское состояние. Любой вопрос, любой маршрут, любая потребность…
Я приник к экрану и озаглавил свои мысли в строке поиска: «
Наши жизни – вне таких заборов. Мы даже не знаем о них, не имеем понятия, кто за ними. Между тем – тот, кто строил их, помнит о нас. Он знает нас до заинтересованности в том, чтоб никогда с нами не встречаться.
Нам словно сломали лица, а потом стали гонять табунами по подиуму, требуя изображать красоту. Протянув нам из тёмного зала большой палец, опущенный вниз.
Кто такие вы все?
(Но разве никто никогда не нареза́л Землю словно пирог, отдыхая и предаваясь забавам? Только в забаве это и можно).
На сладкое –
Я читал это долго. И будто видел своими глазами. Или глазами своего близнеца с противоположного полюса.
Мой порядок действий сложился ясно. Я нашёл, где на сутки взять в аренду авто. Даже суток было не нужно. Я выбрал себе старенький Ford Mustang.
Джеймсом Бондом я вырулил на автостраду. В отличие от него, внутри меня не плескался коктейль из джина, водки и аперитива. Плескалась во мне только совдепия – кристальная, технически чистая. Наверное, благодаря этому моя Веспер Линд7 была хотя бы жива. Что, по крайней мере, неплохо.