Евгений Сухарев – Сатанея (страница 1)
Евгений Сухарев
Сатанея
Сатанея
Больше никак. Надоело.
Я превратился в растворённую точку секретного моногорода, мною покинутого. В Соединенные Штаты – с любовью. Июль 1996 года.
А началось всё 10 лет назад, в закрытом городе ядерного центра. Я поступил на физический факультет и в первый же день узнал, кто такой профессор Зиновьев. Я шёл солнечным сентябрьским утром с блаженным сквозняком в голове, но уже у дверей института понял, что оставил дома студенческий… В итоге, лишь в середине пары я поскребся в аудиторию, шёпотом умоляя Зиновьева дать мне зайти. Он великодушно позволил. Ещё запыхавшийся, в промокшей рубашке, складывая себя за парту, я услышал, как Зиновьев сказал, что утром прилетел из Нью-Йорка.
«Вот это да…» – поперхнулся я флюидом большого мира.
Рядом слева сидел Вадим; слева же – за Вадимом – Сонечка. Вадим стал моим лучшим другом: гитара, портвешок, конференции… Сонечку я через пару лет впервые взял за руку как раз на лекции у Зиновьева. Она был его звёздочкой, он – её научным руководителем. Наша троица подавала большие надежды.
Защитили дипломы. Вместо академической шапочки и мантии Сонечка обрядилась в фату и белое платье. Она стала моей женой, а Вадим – свидетелем на нашей свадьбе.
Зиновьев параллельно с преподаванием рос в должностях в Исследовательском Институте технической физики. К нашему выпуску он был там единогласно избран директором. Потрясающий человек, всегда делавший всё по уму. Вадима и Сонечку он позвал к себе в Институт, заниматься ядерными боеприпасами. А я заинтересовался коммерцией. Открыл один из первых частных магазинов радиодеталей.
Открыл как будто вовремя. Наука на ухабах перемен пошла вразнос. Возможности сужались, финансы иссыхали. Да, многое сглаживала молодость. Будни кипели, выходные мы наполняли похожей на праздник душевностью. Ходили друг к другу в гости – у Вадима периодически менялись подруги, нам с Сонечкой это было неважно. Гуляли все вместе, устраивали застолья, гудели на кухне, смотрели на вечера…
Сонечка часто расстраивалась из-за работы. Деньги обесценивались, зарплаты замещались резаной бумагой – талонами и карточками. Всеми силами Зиновьев добывал для Института хоть какую-то поддержку. Обращался вплоть до Президента. Прагматичность и последовательность не уберегали от жизни «на разрыв».
Потом произошёл удар. Вадим поехал в США в командировку на Невадский полигон. Там, совместно с американцами, проводился эксперимент по замеру подземных взрывов. Вадим должен был вернуться через пару недель. Но он попросил у зарубежных коллег прикрытия – и не покинул Штаты. Причастность к атомным тайнам государственной важности закрывала право на эмиграцию. Вадим пошёл до конца, взял на себя клеймо. Клеймо печатью на чеке. Под крылом американского института он получил к своим знаниям приемлемый ценник. И новый дом. Но не родину. Резиденцию.
А мы остались искать в русском поле ветра. Несколько лет кантовались. С Вадимом держали связь, отстаивали все эти очереди в телефонные переговорные пункты. Пару раз я летал к нему погостить. Сонечку не выпускали. Её заперли в стране, сделав заложницей ядерных тайн. И Вадим, вероятно, чувствовал себя виноватым от этого. Мы никогда не касались темы его эмиграции. Он ведь и нам не говорил ничего в канун своего отъезда.
Я не носил в себе осуждения. Наоборот, его эта неловкость как бы показывала сохранение близости между нами. Так оно, в общем, и было. Только он будто стал старше. Походил на доброго доктора, подружившегося с неизлечимым больным, не знающим, что́ у него за диагноз.
Да, в это не верилось, но обострение произошло.
Огромный пожар в моём магазине. Я даже не знал, что может быть столько пепла. Я был в сущности книжным червём, пока в мою закрытую банку не самого крупного бизнеса внезапно не кинули паука. Я догадывался о своём конкуренте.
Ища виновных в пожаре и попутно пытаясь отстроиться заново, я столкнулся с причиной того, почему в России бейсбольных бит продано в полмиллиона раз больше, чем бейсбольных мячей. Рынок решил, что если у конкурента будет больше почётных клиентов в кожанках, то так ему, рынку, будет приятнее. Как ни гони лошадей предприимчивости, ты с нагайкой не перескочишь криминального обуха.
Я пролежал месяц в больнице и принялся ждать президентские выборы. Из капиталистов я выпал. Соня всё время плакала. От угроз перейти на воду и хлеб она перешла на конкретные действия – подала на развод.
Я не мог её отпустить. Я приходил к ней, в её отчаянье. Убеждал, что что-то должно измениться. Пять лет всё менялось в худшую сторону, но есть же теория вероятности. Из раза в раз выпадает чёрное – должно выпасть и красное. Красное – это не свет, и всё же уже не тьма.
Было без разницы, на кого нам надеяться: на коммунистов, на генералов, на чёрта в ступе.
Но даже черти тогда были не в ступах, а в ступорах.
Выборы… Лебедь1 оказался бумажным, красный конь – педальным, наши мечты уместились в коробки из-под ксерокса. Транши в сторону науки, которые годами дожидался светоч наш Зиновьев, застряли между «Президент-Отелем» и зубчатой багровой стеной. И сворачивать оттуда не собирались.
Ельцин победил. Билеты в новое русское тысячелетие продали. Остальные – как можете, дальше сами.
На созвоне с Вадимом я уже просто смеялся. Всё нормально, жизнь кончилась. В трубке, однако, что-то переключилось, когда я сказал, что вот-вот потеряю Сонечку. Вадим как будто задул свой фитиль терпения, чей беспокойный огонь он давно наблюдал.
– Уезжай, – бросил он. – Лети ко мне, я приму, помогу тебе устроиться здесь. Вы у себя там приехали, всё. Надо соскакивать с этого поезда, и лучше всего соскакивать на самолёт. Ты даже не представляешь, как просто здесь развернуться. Я тебе во всём помогу. Денег у вас там теперь не сыщешь. По крайней мере, таким, как мы. Тебе в этом плане надо хоть как-нибудь укрепиться. Вот и с Сонькой тогда будет другой разговор. Кто его знает – может, придумаем, как её вытащить. Английский, работа – всё решаемо. Мы с тобой из одной Альма-матер. Где я сумел, там и ты сможешь.
Я услышал себя: время пришло. Нет, не вспышка надежды. Другая эстетика – как у «наевшегося» боксёра под градом ударов попадает в угол зрения угол, в котором было бы идеально упасть. За неимением другого исхода.
Я не делал никакой лирики из прощания с Сонечкой. Просто держал её ладонь, дав обещание:
– Я по-прежнему всё в своей жизни связываю с тобой. Я найду способ быть с тобой рядом, и чтоб тебе со мной было лучше, чем раньше.
Если б не Сонечка, я даже этих двух напутственных фраз не смог бы для себя сформулировать. Настолько глубокую паузу оставил во мне выбор без выбора.
За сутки и пять пересадок я почти облетел земной шар – Москва, Баку, Милан, Париж. Заключительный трап – в Сан-Франциско. От аэропорта до дома Вадима было недалеко. Но я даже не хотел отдыхать. И движение, и статика воедино слепились вечной пустотой, как древний скорпион в янтаре.
Нет, весь я не истлел. Я чувствовал тёплый приём Вадима, и душное солнце в его машине, что была точно с обёртки жвачки «Turbo». Он решил прокатить меня по берегу Калифорнии, вдоль Тихого океана. Мы волей-неволей говорили о многом, о разном. Мы невзначай растворяли годы, поскольку когда-то, почти что подростками, так же рассекали на тачке по любым дорогам окрестностей. От нас тогда зависело всё, что впереди – ведь мы ехали, куда вздумается. Я вспомнил эту молодую иллюзию и давал себе слегка ей поддаться.
И тут Вадим предложил съездить туда, где брала истоки наша с ним специальность. Он назвал это место «Богемской рощей», пояснив, что там началось обсуждение Манхэттенского проекта, завершившегося атомной бомбой. Оппенгеймер2, генерал Гровс3, Лоуренс4 – все они были в Роще, и это всего в часе езды.
Он вёз меня, не замолкая. Ещё давно у нас повелось: как плохой и хороший следователь дополняют друг друга в допросе, так у нас – в рамках нашей дружбы – всегда, когда один был квашеный, второго распирала энергия.
Мы проезжали вдоль скромной деревянной ограды. Неприступность таилась в столбах, в странных знаках, в узости, в тишине. Секвойи смыкались лапами в бирюзовую паутину. В непроницаемом мареве не проблескивало ни крыш, ни шпилей.
Это всё было будто его, Вадима. Он с гордостью поворачивал руль. Повторял мне о президентах, актёрах, магнатах, спортсменах, слетающихся сюда каждый год.
Ему нравился весь этот колорит. До закатывания глаз от гипотез, какого уровня решения могли приниматься за нависшими над нами деревьями. Глобализация, теория элит, дрожание пульса при въезде на отсутствующую на картах трассу конспирологии.
Не сказать, что я не испытывал отклика на такое. Просто у меня осталось настолько мало достоинства, чтобы падать ниц ещё и перед мнимыми образами. В удушье, с костью в горле как-то не тормозится дыхание от того, что тебе на лобовое стекло прилетел листик с кустика, за которым сидит какой-то из Бушей.
Мы лизнули Рощу своим присутствием. Поводили носом по забору, как два пса. Сделали вид, что в нас попали солнечные зайчики с дворцов, где говорят о судьбах мира. Казалось нелепым, что мы разворачиваем машину, чтоб двинуть по авеню обратно в Монте-Рио.5 Два кочевника без приглашения.