Евгений Старшов – Схватка за Родос (страница 29)
Большой начальник (на деле опытный турецкий инженер) самолично опустил руки в воду и изо всех сил покачал якорь — надежность установки его удовлетворила. Он мягким, довольным голосом отдал приказ грести. Сам же осторожно одной рукой подтравливал канат, коего в лодке, видимо, хранился преизрядный запас, держа в другой руке продетый через якорное "ухо" конец.
Как бывалый морской волк, Роджер понял сначала первую истину — то, что, когда турки доплывут до своего берега острова, оба конца каната продетого через установленный ими якорь останутся у них. Для чего? И опыт открыл ему вторую истину: прикрепив один конец каната к чему-то плавающему, например, к плоту, можно потянуть за другой и таким образом приблизить плот к якорю, то есть прямо к башне на молу.
Осталось решить, что это может быть. Нет, вряд ли плот. А стук по дереву на протяжении нескольких дней? Не выдает ли все это идею плавучего моста?! Вот все и сошлось! Стало быть, штурм! А башенная стража — ниже всякой ругани! И ведь сам д’Обюссон здесь! Ну да ладно, пес с ними, главное, что он оказался в нужном месте в нужное время и все видел — а его самого не видел никто, что тоже немаловажно — и понял, что к чему.
Итак, турки уплыли, вино благополучно выпущено на свежий воздух, теперь надо думать и решать… Самое простое — перерезать канат… Впрочем, надо дать им время начать свое преступное действо… А успеет ли он тогда все сделать? А почему бы нет? Вполне…
Джарвис бросился в воду и подплыл туда, где был утоплен якорь. Пришлось, конечно, понырять и поработать, но он довольно быстро разгреб наваленные на якорные лапы здоровенные камни, подтащил трофей к кромке воды, вылез и, кряхтя и матерясь, втащил железяку на мол — что же дальше? Канат-то ползет себе, ползет! Звать людей? А, надо попробовать самому, Бог силой не обидел, как и разумом!
Довольно быстро при помощи большого камня и своей силы моряк разобщил соединенные концы кольца, выдернул из него канат и цепь. После этого оставалось связать канат с цепью, чтобы далеко никуда не уполз, и отнести якорь д’Обюссону, а заодно и разворошить это сонное гнездо — турки близко, а никто и не чешется! Эх, пропали Джарвисовы каракатицы!..
Мокрый, в водорослях, он вломился в башню с криком:
— Тревога! Турки тянут плавучий мост для штурма, а никто и знать не знает, ведать не ведает! Доложите господину великому магистру!
Но д’Обюссон уже сам спешил, опережая свиту своих заспанных сподвижников и телохранителей, на ходу цепляя меч.
— Что говоришь, буйная душа?
— Вот! — И Джарвис с размаху грохнул якорем о землю бастионного двора. — Установили якорь прямо у башни, через его ухо провели канат и с его помощью подведут к молу плавучий мост — то-то они все эти дни стучали, словно дятлы! Времени мало — я там подделал кое-чего, чтобы канат сразу не уплыл, но встречать гостей надобно!
Д’Обюссон торжественно перекрестился и провозгласил:
— Все к бою, но чтобы ни огонька не было видно! Палить фитили скрытно! Как враг явит себя, встретить как полагается! Джарвис, друг удачи и Бахуса! — Тут магистр крепко обнял его и облобызал. — Камень, отвергнутый строителями, но ставший во главу угла! Это ты не якорь — ты мне весь турецкий штурмовой отряд приволок! Сознаю, что мало — но двести золотых крон завтра ты получишь у меня, если переживем этот день. Погибну — все свидетели будьте! — пусть выплатит великий казначей Иоганн Доу, и все в этом поручители. А теперь, герой, беги по молу через Павловы ворота к брандерам и веди их сюда. Капитан Палафокс, ты тоже в тот раз отличился, поэтому пойдешь с Джарвисом! Пароль — "Хвала святой Евфимии", чтобы вас не перестреляли. Еще двое, вы — за ними, поднимите во рву испанских и немецких аркебузиров… Так, что еще…
— Надо сообщить Монтолону, пусть бдит. Вдруг турки и там попрут? — высказал резонное предположение виконт де Монтэй, и магистр согласился с братом.
— Это ж надо, — проворчал колосский командор Гийом Рикар, — в полночь их разобрало… Доселе Мизак любил поспать!
— Вот он и хотел, чтобы мы так думали и не ждали его! — ответил брат магистра.
— Полно вам, — остановил пустые разговоры д’Обюссон, — по местам. И да поможет нам Бог!..
Но Рикар был в чем-то прав. На самом деле визирь Мизак-паша прекрасно выспался накануне и решил лично руководить мероприятием, просто обреченным, как ему казалось, на успех.
Конечно, лезть прямо в адову пасть вместе со штурмовой колонной он вовсе не собирался, однако все равно считал, что руководить издали — это тоже участвовать. С ним были его новый флотоводец — преемник покойного Алексиса Тарсянина, а также анатолийский бейлербей, непосредственно руководивший сотворением плавучего моста.
В столь важном сражении не мог не участвовать Мерла-бей — молодой и горячий султанов зять, который пригрозил Мизаку-паше, что рассечет его саблей пополам, если тот не позволит ему принять участие в штурме, хотя паша и не думал запрещать — так, всего лишь выразил опасение за жизнь молодого вельможи.
Мизак-паша поделился своими опасениями с Али-беем — своим неофициальным советником, но сановный байбак добродушно махнул рукой, сказав:
— Пусть участвует, не препятствуй. В конце концов, где молодому человеку еще приобрести боевой опыт, показать себя перед сотоварищами и подчиненными?
— А погибнет — с меня великий падишах кожу сдерет!
— За принца — вряд ли, не ты ж его сюда посылал. А вот если Родос не возьмешь, тогда все может быть, — задумчиво-зловеще произнес Али-бей.
"Что ж, ответственность на тебе", — успокоился Мизак и более об этом деле не думал.
Естественно, ни Али-бей, ни ветхий Сулейман-бей участия в новом нападении на форт Святого Николая не приняли. Первый остался в шатре главнокомандующего под защитой пушек, частоколов и янычар, а второй с утра должен был руководить ураганным обстрелом еврейского квартала. Как начало темнеть, большая и самая боеспособная часть османского флота снялась с якорей и покинула стоянку близ холма Святого Стефана, направившись в обход мыса к крепостным гаваням, в то время как завершались последние приготовления к наведению плавучего моста.
Ровно в полночь загодя заготовленные секции моста, представлявшие собою деревянный помост, настланный на бочки, были сведены воедино, к концу моста был привязан тот самый канат, что заранее пропустили через "ухо" якоря, и казалось, что все хорошо. Мост вроде бы идет, куда ему предназначено. Но как только на него вступили ринувшиеся вперед турки, он под воздействием такой силы сполз начисто с той времянки, что остроумно оборудовал Джарвис, и весь мост с находящимися на нем ордами понесло радикально в сторону от намеченной цели!
Тут Мизак, надо отдать ему должное, не растерялся и отдал приказ, чтобы все находящиеся под рукой лодки, барки и прочие плавсредства были направлены на то, чтоб подвезти уползавший в сторону мост с воинами к молу. Короче говоря, хоть и в жуткой сутолоке и беспорядке, неся катастрофические потери от огня христиан, османы выровняли свой мост и приткнули его к молу при башне.
Орды турок, как и в прошлый раз, были поставлены "в два огня" — со стороны защитников форта Святого Николая и со стороны крепости, откуда били стенные орудия и немецко-испанские аркебузиры. Если бы визирь Мизак не надеялся скрытно напасть на защитников башни и взять ее "нахрапом", вряд ли он рискнул бы отправить свои войска на убой, как в прошлый раз, а так — случилось то, что случилось.
По сигналу визиря его воины устремились к закупоренной новым бастионом бреши башни, чтобы избежать хотя бы огня со стороны крепости, и это удалось. Пушкари и аркебузиры действительно ослабили огонь, боясь в случае перенесения огня ближе к башне задеть своих вместе с турками, так что здесь Мизак поступил мудро.
Воины противоборствующих армий рубились молча, отчаянно, исключительно при свете пушечных и ружейных выстрелов и разлетавшихся вдребезги горшков с зажигательной смесью. По мосту и с судов на мол текли все новые и новые волны захватчиков. Опять приставные лестницы, отчаяние штурмовавших, безумная доблесть оборонявшихся, возглавляемых лично д’Обюссоном — ни к чему описывать второй раз то, что было уже описано раньше.
Перенесемся пока в город, разбуженный грохотом выстрелов. Кучками и поодиночке, надевая буквально на ходу шлемы и кирасы, воины Христовы направлялись к воротам Святого Павла, в то время как Джарвис и Палафокс руководили выходом брандеров по фарватеру. Впереди брандеров иоанниты на всякий случай выпустили галеры, должные охранить брандеры от предполагаемой атаки турок, которые, памятуя полученный прежде урок, могли бы пресечь эту огненную вылазку врага против своих кораблей — могли бы, но, по счастью, не сделали. Кто знает, почему — то ли оттого, что надеялись взять башню Святого Николая внезапно и без особого шума, то ли в детской надежде, что у христиан не будет под рукой брандеров.
Среди поднятых шумом штурма — Торнвилль и Дакрэй, ночевавшие в "оберже" (Элен дежурила в госпитале) и потому прибывшие на бой в числе первых. Но опередил их — кто бы мог подумать? — монах Антуан Фрадэн с большим распятием в руках, яростно призывавший всех на смертный бой с нехристями и, как видно, сам смерти не сторонившийся.