Евгений Старшов – Схватка за Родос (страница 31)
— Вот и доблестный английский "оберж" лежит! Ваши раны — свидетельство вашей доблести!
— Ничего, господин, — тихо ответил Даукрэй, — лучше рядком здесь, в госпитале, чем на кладбище…
— Сэр Томас не теряет присутствия духа, попав в хищные руки эскулапов — это радует! — посмеялся было д’Обюссон, но полученная им легкая рана в бок напомнила, что и до него тоже доберутся эскулапы с их ножами, примочками и так далее.
Тогда магистр приступил к раздаче даров:
— Лейтенант, вот тебе за доблестную службу османский кинжал с драгоценными камнями. Добрая память о прошедшей ночи!
Лейтенант поблагодарил великого магистра, и тот перешел к чествованию следующего пациента:
— Сэр Томас Ньюпорт меня, разумеется, не слышит, но вот ему в вечное владение руководство по орудийной баллистике из фондов нашей библиотеки. Филельфус сказал, что у нас два экземпляра. Правда, разрушенный плавучий мост, четыре галеры и мелкие суда без счета и без того свидетельствуют о его блестящем умении первоклассного пушкаря. Так пусть эта книжица сделает его огонь еще более губительным! Нам, воинам-монахам, предосудительно иметь что-либо за исключением оружия и амуниции, памятуя обет нестяжательства, но пусть молодец возьмет эту золотую цепь и носит на своей широкой груди как знак высокого отличия в память своей меткой стрельбы в решающий для судьбы Родоса час!
Ньюпорт взял подарки и застенчиво улыбнулся:
— Благодарю, господин и брат наш, и хоть я не слышал твоих слов, благодарю за них, так как не сомневаюсь, что они добрые!
Д’Обюссон ласково потрепал рыцаря по плечу и обеспокоенно спросил сопровождавшего его инфирмирария:
— Каковы прогнозы — он будет когда-нибудь слышать, или это уже навсегда?
— Как Бог даст. Мне говорили, у него уже так было.
— Это дает надежду?
— Скорее, напротив. Но, повторю, все в руке Божией.
— Только ему пока не сообщайте о печальном прогнозе ни жестами, ни кивками, даже если спросит. Лучше обнадежьте, ему станет полегче. На время, хотя бы… — сказал великий магистр и обернулся к следующему одаряемому: — Что же, теперь — сэр Томас Даукрэй! Тебе тоже ценное оружие, как напоминание о славном бое. Хитрый османский кинжал. Нажмешь на пипочку — и смотри, что произойдет!
Блинный прямой клинок тут же растроился, выпустив боковые лезвия под небольшим углом к основному.
— Занятная игрушка. Благодарю от всей души.
— Рад, что понравилось. Ну а ты, сэр Торнвилль, не связанный никакими обетами, кроме одного — помолвки с прекрасной дамой де ла Тур, прими на свадьбу и обзаведение родового гнезда вот этот мешочек с золотыми турецкими курушами. По-моему, их там водится порядка сорока — пятидесяти. Рана твоя для дела не опасна, так что, если боевые действия продолжатся, ты сможешь приумножить их количество, мчась верхом на лихом коне впереди партии вылазки и проявляя чудеса храбрости!
— Благодарю сердечного моего господина… Я непременно оправдаю твое доверие… Только конь мой пал на вылазке неделю назад, а нового еще нет.
— Кто сказал? — улыбаясь, добро промолвил д’Обюссон и протянул рыцарю богатую уздечку: — Когда магистр думает о чем-то, он продумывает все до конца. Лейтенант, как заместитель туркополиера, выдашь молодцу коня, как потребно будет!
— Слушаюсь!
— Ну, поправляйтесь поскорее, ребятки, а я дольше пойду.
— Рады служить ордену и великому магистру до последней капли крови! — ответил за всех лейтенант.
Но подарки д’Обюссона на этом, как оказалось, не окончились. Чуть позже встретив Элен, магистр немедля отослал ее к Торнвиллю — пусть побудут вместе.
Увидев Лео в столь жалком положении, она особо расстроенного вида не показала. Как истинная дама из рода де ла Тур, полная решимости и способная сохранять спокойствие при любых невзгодах, она сухо сказала:
— Так, немедленно забираю тебя под свое покровительство. Ухаживать за тобой в госпитале буду только я — так спокойней. Турки не добили, так клопы дожрут или доктора заморят.
Сказано — сделано, а на другой день болящее подразделение англичан посетил неунывающий сэр Томас Грин с двумя корзинами всякой снеди и добрым бурдюком вина.
— Ну что, сердешные, маетесь? Сейчас я вам облегчу страдания, хотя, по правде говоря, ты, внук мой, — он обернулся к Даукрэю, — совершенно этого не заслуживаешь, ибо оставил отца матери своей в этом аду. И с тобой по закону справедливости я должен был бы обойтись так же, как ты со мной, но я, пожалуй, воссияю христианской добродетелью и отплачу тебе за зло добром — причем весьма вкусным. Ну-ка, ребятки, покажите, чем вас тут потчуют? Фу, курятина! Более мерзкого блюда для джентльменов я и придумать не могу! Нет, это пусть французишки лопают, а я вам, друзья мои, принес добрый шмат свинины — да, старой доброй свинины! Человек на курятине что — да ничто, тем паче воин. Через неделю кудахтать станет. Жалко вас, братцы. И еще тут много всего вкусного, и греческий сыр, и колбасы, рыбка соленая, еще дохлыми турками не вскормленная… А Торнвилль что не рад? Не голодный совсем, что ли?
— Он теперь не курятиной или свининой — он элениной питается, — изрек Даукрэй.
— Вот это еще лучше, но, согласитесь, ничего подобного я вам в корзинке принести не могу! Так что налетайте на то, что есть. Сейчас подешевле купить удалось. Народ говорит, никак турки на мировую потянули.
— А что, посол был? — поинтересовался лейтенант.
— Нет, никого не было, однако ж пушки молчат, и саперные работы прекращены. Что это значит?
— Дай Бог, дай Бог…
— А вот вам вместо здешней бурды. Нет, и в госпитале винишко неплохое, но по сравнению с тем, что в бурдюке, — помесь кислятины и ослиной мочи, это вы уж мне поверьте! Старый Грин за свою длинную никчемную жизнь выхлебал достаточно этого пойла, чтоб в преддверии гроба начать хоть малость в нем разбираться.
— Фея ты наша, кормилица! — усмехнулся Даукрэй на деда.
— Главное, что и поилица! — ответил тот и ласково улыбнулся.
Три дня продолжались тишина и бездействие. Мизак, потерпев повторное поражение у башни Святого Николая, спрятался в своем шатре, никуда из него не выходил и никого не принимал. Слишком позорен был разгром, да еще и принц оказался убит — это в Константинополе вряд ли простят на фоне общей неудачи… Подлую душу раздирали тревога и сомнение. Мизак никак не мог решить, чего же он более страшится — гнева султана или меча крестоносцев. А войско откровенно радовалось передышке и, подобно крестоносцам, отдыхало.
Акандие, словно саранча, носилось по острову, причиняя посильный вред, а прибывший из Алаийе пушечный мастер (бывший начальник Торнвилля во время его турецкой неволи, кстати говоря), уже вовсю колдовал со своими подручными в оборудованной еще мастером Георгом литейне. Этот мастер пытался превзойти немца и отлить нечто невиданно-чудовищное, что сокрушило бы стены ненавистного Родоса.
Наконец, Мизак внезапно собрался с силами и явил себя своим полководцам — злой как черт и вновь готовый к действию.
— Про портовую башню я даже все разговоры запрещаю навсегда! Пробовать взять ее в лоб — только людей и корабли сгубить, попробовали пару раз и хватит! Да сгинет Фрапан с его затеей! Мину под нее тоже не подведешь — скала там. В общем, теперь действуем так: слабейшее звено обороны гяуров — итальянский пост и еврейский квартал. Там и будем штурмовать. А чтобы распылить силы неверных и прикрыть истинное направление нашего прорыва завесой тайны, будем вести обстрел и засыпать ров отовсюду — у нас сил, хвала Аллаху, хватит. Вот так. Башни на участке обороны Италии и Арагона сбиты уже практически наполовину. Торчат, словно гнилые обломанные зубы старика. Ничего, доверим дело артиллерии и минам, спокойно возьмем Родос, который сам свалится в наши благословенные ладони, словно перезрелое яблоко. Скажу даже так — обобьем орудиями все стены и башни Родоса, а затем грянем одновременно везде. Вот тогда и не проиграем!
И визирь удалился, никого не слушая, оставив свой поредевший штаб в недоумении.
— По крайней мере, он заговорил, как пристойно мужу и полководцу, — отметил анатолийский бейлербей, лелея полученную в ночном бою рану.
— С чего бы? — ехидно поинтересовался Сулейман-бей, выпустив в воздух колечко дыма из своего неразлучного кальяна.
Али-бей, желая показать себя умудренным и осведомленным, важно и неспешно изрек:
— Все потому, что большой начальник получил хорошие вести от своего немца! Ждите большой пальбы в полдень!
— То-то я думаю себе, с чего он распетушился! — захохотал анатолиец и в восторге хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Значит, дело будет делаться!
— А то… Если оно не будет делаться, то в итоге может дойти и до шелковой петли… Причем для всех, — недовольно изрек Али-бей, словно на самом деле почувствовал ее на своей шее.
И вправду, немец дал о себе знать. Будучи "на выгуле", хотя и под присмотром, он, заранее подготовившись на этот случай, сумел виртуозно обронить свой кошель у ног старого еврея и быстро прошипеть ему:
— Кошель твой, если перешлешь туркам записку, она в нем. Сдашь меня — от магистра не получишь больше, чем могу дать тебе я. А если сделаешь, приходи за добавочным вознаграждением: меня каждый день водят по улицам в этой части города, так что не разминемся. Я узнаю, сделал ли ты дело, по сигналу турок, — с этими словами немец неспешно пошел далее, а ротозейный конвой, как раз занятый перебранкой, ничего не заметил.