Евгений Старшов – Элеонора Аквитанская. Королева с львиным сердцем (страница 26)
Но это все – дела будущего. Пока же на турнирах, тренировках и охоте оттачивалось боевое мастерство несравненного воина, прославившегося по всей Европе и на Востоке – еще не одно столетие сарацинки будут пугать своих детей – «Перестань плакать, а то Мелек-Рик придет!» («мелек» – значит «царь»). «Львенок» подрастал, радуя свою мать – скоро он покажет свои когти и зубы вероломному отцу!
Пока же все идет своим чередом; Элеонору славят ее преданные трубадуры. Среди них – Гаусельм Файдит, горожанин по происхождению, любвеобильнейший обжора и пьяница, которому приписывается женитьба на распутной толстой монашке-расстриге. («В жены взял он продажную женщину, каковую долгое время водил за собой по дворам куртуазным, а звали ее Гильельма Монашка. Была она весьма красивая и ученая, и стала такой же огромной и толстой, как он».) Многое в жизни испытав и перенеся многие несчастья, он радостно воспевает двор Элеоноры, который его наконец «пригрел»:
Впрочем, «ветер странствий» еще вырвет его из этого уютного гнезда, и мы обнаружим жизнелюбивого чревоугодника в составе участников III Крестового похода[49]; он сам пишет:
Жена сопровождала его в походе, возможно, также и сын. Трубадур уцелел, но, по словам биографа, «вернулся оттуда он бедный и обнищавший». Потом он откликнется скорбным плачем на смерть Ричарда Львиное Сердце, некогда облагодетельствовавшего его…
Некоторые допускают, что ко двору Элеоноры вернулся Бернарт Вентадорский, хоть это и расходится с данными из «Жизнеописаний трубадуров» (о нем, писавшем о «герцогине Нормандской», было рассказано ранее). Другой мастер художественного слова при Элеоноре – небогатый рыцарь Ригаут де Барбезьё, он же – Ричарт[50] Бербезиль, знаменитый воспеванием некоей «Дамы, что превыше всех». Его жизнеописание видит в ней жену Джауфре де Тоннэ – внучку (или дочь) рыцаря-трубадура Джауфре Рюделя из Блайи, о котором уже было рассказано ранее (история о «принцессе-грезе»), однако Р. Перну полагает, что он имел в виду как раз Элеонору Аквитанскую. Возможно, она не так уж неправа, поскольку достоверность «Жизнеописаний» во многом сомнительна – порой биограф брал сохранившиеся стихи того или иного трубадура, и на их основании сочинял его историю. Не всегда – но так бывало. История Бербезиля не лишена любопытства, тем более что в ней за образом «некоей дамы – владетельницы мощного замка в той округе», «высокопоставленной», действительно просматривается Элеонора с ее знаменитыми «судами любви». Приведем один из ее вариантов:
«Вы уже слыхали, кто был Ричарт де Бербезиль, и как он полюбил жену Джауфре де Тоннэ, юную, знатную и прекрасную, и что та ему куртуазно благоволила свыше всякой меры, а он ее “Всех-Лучшая” величал. И начал упрашивать ее Ричарт, моля даровать ему любовную усладу, но дама отвечала, что согласна на это лишь в той мере, какая послужит к ее чести, и добавила, что ежели любит он ее в самом деле, то не должен от нее требовать слов и поступков иных, нежели те, что делала она и говорила.
Меж тем, как текли дни их любви, востребовала к себе Ричарта некая дама, владетельница мощного замка в той округе, и тот к ней явился. И вот стала она ему говорить, что поступкам его дивится, ибо даму свою любит он так давно, а та вовсе не даровала ему никакой услады по любовному праву. И еще сказала она эн Ричарту, что настолько он собою хорош и славен, что всякая достойная дама охотно даровала бы ему такую усладу, и что ежели б только пожелал Ричарт со своей дамой расстаться, то и она сама дала бы ему всякую усладу, какую он ни попросит, и что она и прекрасней и высокопоставленней той, за коей он ухаживал.
Тогда Ричарт, прельстившись великими этими посулами, заявил ей, что готов с той дамой расстаться. Эта же дама повелела ему, чтобы он пошел и той, другой даме о том объявил, добавив, что до тех пор никакой услады ему не дарует, пока не узнает, что он с той в самом деле расстался. И Ричарт, пустившись в путь, прибыл к даме, за коей ухаживал, и начал ей говорить, что любил он ее больше всех на свете и больше себя самого, а она не пожелала даровать ему никакой любовной услады, и вот он с ней хочет расстаться. Дама же весьма огорчилась и опечалилась и стала Ричарта просить не бросать ее, говоря, что ежели ранее не давала она ему любовной услады, то сделает это теперь; но Ричарт отвечал, что как можно скорее хочет с ней расстаться, и так вот и разошлись они.
Разойдясь же, пошел он к даме-разлучнице и поведал ей, что веление ее исполнил, рассказав, как та дама его умоляла и как согласилась обещание исполнить. Дама же на это ему отвечала, что мужу такому, как он, никакая дама, словом ли, делом ли, угождать не должна, ибо он рыцарь самый неверный на свете, и ежели он даму свою, столь прекрасную, веселую и так его любившую бросил по слову другой дамы, то как бросил ту, так бросит и другую.
Ричарт же, услышав эти речи, сразу стал печальней и грустнее всех на свете. И пошел он к той первой даме, желая на милость ее отдаться, но и она не пожелала принять его обратно, так что он от великой своей печали отправился в лес, сделал себе хижину и в ней замкнулся, говоря, что не выйдет из нее вовек, пока не вернет благословения в очах дамы; оттого и говорит он в одной из песен своих: “…От “Лучшей-Всех” два года я сокрыт…”
И вот тогда благородные рыцари и дамы той округи, видя великую Ричартову печаль и видя, как он убит, пришли к месту уединения его и стали умолять, чтобы согласился он вернуться к жизни. Ричарт же отвечал, что не выйдет вовек, ежели только дама его не простит, а дама заявила, что ни на что не согласится, пока сто рыцарей и сто дам, верных в любви, пред нею не предстанут и на коленях, ладони сложив, не начнут ее умолять смилостивиться и простить его; ежели, однако, они это сделают, то непременно простит. Когда слух об этом дошел до Ричарта, то сложил он по этому случаю такую канцону, в коей говорится:
Когда же дамы и рыцари узнали, что он сможет вернуть себе благоволение дамы, если сто верных друг другу влюбленных пар придут умолять ее о прощении, и что она непременно простит его, то собрались эти дамы и рыцари и пришли к ней, и молили ее о прощении Ричарта. И дама простила его».
Уникальный шанс увидеть своеобразную галерею трубадуров королевы предоставляет сирвента Пейре Оверньского (иногда его необоснованно отождествляют с Пейре Видалем – трубадуром-современником, человеком экстравагантным и с большими причудами – то ухаживая за некоей дамой, по прозванию Лоба (Волчица), отправился он в ночи на свидание, облачившись в волчью шкуру, за что был искусан собаками и побит пастухами; то женился на безродной гречанке, полагая ее племянницей византийского императора, и на полном серьезе планировал собрать войско и пойти отвоевывать константинопольский трон[53]; рыцарь де Сен-Жилль отрезал ему язык за злословие о своей родственнице). Наш автор хоть тоже был сочинителем довольно ядовитым, в итоге кончил тем, что умер монахом: кстати, весьма обычный конец жизненного пути многих трубадуров, включая даже неистового Бертрана де Борна (хотя рекорд поставил трубадур Ги Фолькейс, умерший папой римским Климентом IV). Но вернемся к сирвенте. Мало того что это относительно нечасто встречающийся у трубадуров образец сатиры. Исследователи полагают, что Пейре дал точную зарисовку своих коллег, собравшихся на придворный праздник Элеоноры Аквитанской (с меньшей вероятностью – при дворах Альфонса II Кастильского или графов Тулузских, однако это большой роли не играет – и время, и компания совершенно подходящие, чтобы встретить всех сладкопевцев при дворе Аквитанской Львицы). Итак, кроме самого автора, это расстрига Пейре Роджьер, Гираут Борнель, наш давний знакомый Бернарт де Вентадорн – подглядевший за амурными шалостями «герцогини Нормандской», некий жонглер Лимузинец из Бривы, Гильом де Рибас – известный только по имени, Гриомар Гаузмар, Пейре Мондзовец, Бернарт де Сайссак, знаменитый Раймбаут Оранский (Рамбаут д’Ауренга – известен год его ранней смерти, 1173, на который и можно опираться, датируя это собрание пиитов), Эблес де Санья, кастилец Гонсальво Руис и, предположительно, итальянец Пейре де ла Ка’Варана, упомянутый как «Ломбардец-старик»: