Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 46)

29 ноября 1956 г.

Однажды у нее собрались сослуживцы — пять-шесть нагловатых мужчин. Они быстро напились. Один из них вошел, сбившись с пути, в нашу комнату и, не извинившись, удалился. Что творилось там, за матовым стеклом, неизвестно, но, уходя, гости вдруг расхохотались, словно взорвались, у самой выходной двери, не дотерпели до улицы. И хохотали, спускаясь по лестнице, так дико, что у нас было слышно. Не знаю, что думала об этом взрыве сама хозяйка, но на несколько дней она притихла и даже не шептала обычных своих заклинаний, пробегая по коридору. Две комнаты занимали мы недолго. Приехала из Майкопа мама. А через некоторое время и папа. Катюша хворала все. Стол от Кацманов переехал с нами. Письменный выменяли мы у Суетиных на шкафчик. Столик был крошечный и имел дурную привычку становиться на колени, роняя на пол рукописи и чернильницу. Передние ножки у него как-то подгибались. Падал и стул, принадлежавший еще Катиному отцу, — забыл упомянуть этот, перечисляя нашу мебель. Стул с полукруглой спинкой. Скорее кресло, но без пружин, с твердым сиденьем. За этим столиком дописал я «Телефонную трубку», одолел «Клад» в три дня, написал «Гогенштауфена» — первый вариант. Однажды заболела Наташа. Летом. Я поехал на дачу, и пришлось мне там, в Разливе, и переночевать. Иду с вокзала пешком часов в шесть утра и вижу, что окно с цельным стеклом в нашей комнате открыто. Катя, бледная, с платком на плечах, ждет, беспокоится. И тут, несмотря на нищету и все сложности, были мы так близки, что, проходя года два назад мимо дома 16 и увидя за окнами тени чужих людей, я почувствовал словно укол. Словно ревность — чужие у нас, где столько пережито. И жалость. И тень сознания невозвратности. Только тень. Более ясно ощутить, что прошлого не вернешь, — я не позволил себе. Я не верю в это. В 1934 году кончили надстройку на канале Грибоедова, и мы вдруг получили там квартиру. РАПП внезапно скончался, возник оргкомитет Союза. Уже не существовали или существовали в меньшей степени те силы, что определяли, кто мы, что мы на сегодняшний день.

30 ноября 1956 г.

Так вдруг сообщили мне, что дадут квартиру, маленькую, в 23,7 метра, двухкомнатную, но отдельную, наконец отдельную! И я был счастлив. И мы стали готовиться к переезду. Однажды мы зашли в ДЛТ, который в те дни назывался ДЛК — Дом ленинградской кооперации. Там в мастерской заказан был костюм синий для меня. Надо было внести сто рублей. Оказалось, что заказ еще не готов. Мы зашли в отдел ковров и увидели один, неслыханной красоты, как мне сразу показалось. Очень большой, он лежал на столе и на полу, как бы светясь на сгибах — шелк с шерстью. Сколько стоит? 180 рублей. Он был посередине как бы разрублен шашкой, точно, по прямой — вот чем объяснялась его дешевизна. Где-то я слышал или читал, что на пирах своих какие-то племена пробуют на свернутых коврах силу удара и качество клинка. Во всяком случае, тут не удалось разрубить ковер до самого конца. Я к вещам равнодушен, но тут мне почему-то очень захотелось купить ковер — йомудский, как объяснили мне в ДЛК. Я внес 100 рублей задатку и побежал собирать остальные. Сколько-то взял у отца, сколько-то в Госиздате — восемьдесят рублей в те дни были не такие уж маленькие деньги. В магазине нам дали адрес мастерской. И вот каждый вечер стала появляться у нас скромная девушка с мотками шерсти и белыми спицами. Она чинила ковер и рассказывала, как различить первый или второй сорт по изнанке ковра, машинной он или ручной работы. Рассказывала, как мастер вчера принес маленький белый ковер «тебраза» и говорит: «Он один стоит больше, чем все ковры в мастерской». Мы заметили, что один узор в правой обрамляющей стороне нарушен своенравной женщиной, что ткала ковер. Вместо повторяющегося орнамента изобразила она, весьма, впрочем, условно, верблюда и коня. Вероятно, какое-нибудь событие произошло в ее семье или в племени, и ей захотелось отметить его на ковре. Квартиру свою мы еще не видели.

1 декабря 1956 г.

Прораб жаловался, что будущие владельцы квартир все ходят по своей жилплощади и мешают, предъявляют претензии. Посещение надстройки было запрещено. Тем не менее мы рискнули однажды, кажется, с Олейниковым разведать, где мы будем жить. Вошли. Рамы еще не вставлены, полы еще не настланы, трудно понять, что будет. Но Кате понравилось, она умела, как все женщины, на примерке угадать, что получится из недоделанной до конца вещи. Мы уже собирались уходить, когда вдруг словно из-под земли вырос сердитый старик, приземистый, с седой бородой, — прораб! Хоть мы и не предъявляли никаких претензий, он напал на нас за нарушение приказа. Мы приняли это весело, спустились во двор и поднялись по средней лестнице, чтобы посмотреть квартиру Олейниковых. К величайшему нашему удивлению, прораб, который и не думал нас преследовать, оказался на площадке четвертого этажа и встретил нас грозным взглядом. Мы скрылись. Поднялись по лестнице, что вела с улицы. И тут оказался прораб! Только переехав, поняли мы, в чем разгадка: дом был построен по коридорной системе. Пока мы спускались во двор и поднимались, прораб шагал не спеша сквозным проходом третьего этажа и преграждал нам путь на каждой площадке. От этого посещения осталось у меня смутное предчувствие. Уже дом был построен, мы перебрались, а мне все чудилось, что увижу я вместо рам четырехугольные дыры в стенах и обнаженные балки в полу. Я столько раз об этом рассказывал, что мне, когда предчувствие мое сбылось, напоминали об этом, смеясь, как смеются, видя неожиданные, похожие на чудо совпадения. Что же еще умеем мы в таких случаях делать? Итак, возвращаясь к началу, — дом строился и достроился, и в апреле 1934 года получали мы ордера в оргкомитете. Двойные. Одна сторона въезжающему, другая — коменданту надстройки, рослому, молодому, демобилизованному пограничнику, с лицом неподвижным, скорее благосклонным, но все же по-военному взыскательным. И мы тотчас переехали.

2 декабря 1956 г.

Тогда ходили мрачные слухи о людях, врывающихся в готовые дома и которых потом невозможно было выселить даже через суд. Рассказывали: входит Москвин с ордером, а в его новой квартире уже сидят за столом жильцы, пробравшиеся в окна через крышу, и чай пьют. И все. Остался он с ордером на улице. Так было или не так, но весь наш узкий и длинный двор сразу заполнился машинами, ломовиками. Все переехали в один и тот же час, сразу заполнились все квартиры. Весь наш багаж уместился на один воз. А я шел позади с корзиной, где сердилась и жаловалась наша своенравная кошка Васенка. Катюша со своей особой гениальной домовитостью уже к вечеру превратила квартиру в наш, свой, имеющий живую душу дом. Гости прибегали поглядеть на это, как на чудо. И мы долго удивлялись, что живем не в коммунальной квартире, сами себе хозяева. Все радовались.

28 декабря 1953 г.

Ковер прибили мы на стену, прикрыли им купленный в ДЛТ полуторный матрас. Денег у нас не осталось вовсе после переезда. Была только облигация займа. Недавно состоялся его тираж. Я взял эту одну-единственную облигацию и пошел на всякий случай в госиздатовскую сберкассу, куда переводили нам гонорар. И, не веря глазам, убедился, что выиграл и принес домой 175 рублей. Это чудо показалось нам хорошей приметой. Первую вещь купили мы такую: висячий старинный шкафчик красного дерева для фарфора, со стеклянной дверцей. Продала его хозяйка квартиры, где снимал комнату Заболоцкий. И с ним вышло приключение, но уже не веселое. Деньги, что дал я Заболоцкому для уплаты хозяйке, у него вытащили. К моему огорчению, он принял грех на себя, как мы ни уговаривали. Письменный столик у меня был крохотный. Одна его ножка все время отваливалась. Имел он склонность падать вперед, на ящики свои. У стола стояло кресло, принадлежавшее в свое время отцу Катюши, со спинкой в виде дуги, русского стиля. Стены были покрашены клеевой краской, временно, как нам объяснили. До гарантийного ремонта. Впервые в жизни решились мы взять домработницу. Была она маленькая, с одутловатым лицом, лихим и хитрым выражением. Она умела копейку зашибать, и промыслы ее были разнообразны. Она и жеребят резала собственноручно и продавала их мясо за телятину, и служила экономкой у профессора.

29 декабря 1953 г.

Она быстренько подружилась со всеми дворниками и дворничихами нашего хозяйства. Особенно с одной пьяницей, длинной-длинной, испитой, которая все куталась в платок и любила говорить, что если ей в гроб положат поллитра, то и умереть не страшно. У профессора, где служила она экономкой, были кошки и попугай. Кошки были приучены, приходя со двора, вытирать о половик лапки. И если какая-нибудь из кошек нарушала правило, попугай докладывал профессору: «А Машка опять лапки не вытерла». Вела она себя соответственно, и когда ей через год, примерно, было отказано, к нам зашла ее испитая приятельница. Кутаясь в шаль, с полгода назад пропавшую у нас, затягиваясь папироской, говорила она Катюше: «Жалко мне вас. Всем вы людям верите, все будут вас обманывать». Горькое и счастливое время первых месяцев жизни на новой квартире. С появлением в нашей жизни ковра как будто и в самом деле что-то изменилось, расцветилось. Появился у нас телефон. И звонили нам помногу: готовился первый съезд писателей, создавался дом имени Маяковского. Тайна, в которой создавались наши репутации в рапповские времена, как будто рассеялась. Каким-то образом, переехав в новый наш дом, в надстройку, мы стали понятными людьми. Совсем разучился рассказывать за последние дни. Что-то со здоровьем неладно.