Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 39)

19 июня 1953 г.

Незадолго до моего приезда в Новый Афон с Гофманом случилось несчастье. Он отправился в горы и там, подойдя к краю пропасти, вдруг, к ужасу спутников, с глыбой земли пополз вниз. Выступ на обрыве задержал его. Гофману пришлось просидеть на выступе этом до утра, пока не пришли с веревками. Об этом услышал я в Ленинграде незадолго до отъезда. И Боря Бухштаб без тени рисовки, серьезно и просто сказал мне: «Это было бы непоправимое несчастье. Гофман — звезда среди нас». В Новом Афоне я был так уверенно, напряженно счастлив, так отдыхал от ленинградского недовольства и напряжения, что запомнил меньше, чем о Судаке. Тут я был окружен людьми, которые не проверяли меня непрерывно, не пропускали сквозь горнило собственной мнительности. Они принимали меня как равного, и скоро я впал в то состояние веселого безумия, что так заразительно действовало на окружающих. Я почти не оставался в одиночестве. Час после обеда и ночь проводил я в своей келье, где с монастырских времен сохранился глазок в двери.

20 июня 1953 г.

Все дни в Новом Афоне, когда я их разбираю, — не поддаются, слились в один. Вот сижу я на пляже. Софья Аньоловна бросает в меня камушки, а я отбиваю их ладонью, как теннисные мячи. И это отпечаталось в памяти со всеми подробностями освещения, времени дня. Выражение лица всех спутников. Мы идем в селение Псырцху, где спутник наш, Яша Давидович, прозванный «покойный профессор», ухитрился поссориться с хозяином дома, где мы пили молоко. На один день поехал я в Сухуми и забыл начисто, что я там видел. Но коротенький обратный путь на пароходе (туда я ехал на моторной лодке) вижу как сейчас. Море светилось. Фосфорилось. Ученики Эйхенбаума не без удивления сообщили, что он скучал без меня. «К вам он хорошо относится». К концу месяца решили мы идти до Адлера пешком. Ранним утром проводили мы Эйхенбаумов на пароход. Нет, это было ночью. На пристани ожидающие парохода еще боролись: надели брюки, но рубахи — нет, женщины без чулок. На баркасы садились компаниями. По дороге к пароходу пели достаточно стройно — спелись за лето. А мы отправились на рассвете пешком. В Гудаутах на базаре — охотничьи сокола в шапочках. Покачиваются на руке, на указательном пальце охотника. Там в ресторанчике мы обедаем. Потерял меню, которое хранил до войны. Удивительно оно тем, что написано с абхазским акцентом. Например, «суп звиоздочками». Широкое шоссе за Гудаутами. Афон, Гудауты уходят за тридевять земель. Развалины римского храма или башни. Высокие деревья. Сады. Я любуюсь чужой жизнью и все думаю, думаю, во что обратить то, что вижу. Для чего это пригодилось бы? Тут могут проходить и в самом деле римляне.

21 июня 1953 г.

Попробую сказать точно то, что вчера написал о римлянах. Я не имею дара к историческим переживаниям, но ширина дороги и высота деревьев, имевших вид как бы священный, вдруг напомнили о римлянах. Дальше увидели мы колодец с каменным сводом. Как цветные камушки, цветные лоскутки — вижу все, как сквозь сон. Могила абхазского святого? Лицо горит, я опьянен дорогой, живу и не запоминаю ничего. Ночевали мы в лесу. Коля Степанов спорил с Лидочкой — она заставила его лечь в макинтоше: «Это согревающий компресс! Я задыхаюсь!» — «Я тебе говорю — лежи!» Среди ночи стал накрапывать дождь. Абхазцы селились разбросанно: устраиваясь на ночлег, увидели мы домик на горе, и домик у шоссе, и домик глубоко в лесу. Мы выбрались к домику у шоссе. Увидели вывеску — кооператив. Легли спать на террасе. Утром в магазине послышался шум, двери раскрылись, и на террасе появился абхазец с револьвером. «Мы вас обеспокоили?» — спросил я. «А конечно!» — ответил он просто. И вот мы снова в пути. Когда ближе к вечеру переходили мы, сокращая путь, пересохшее русло какой-то большой реки, нас обстреляли. Вышло это так просто и нестрашно, что мы этому почти не поверили. Но отдаленный, как бы двойной звук винтовки и свист пули тем не менее слышали. Думаю, что нас приняли за контрабандистов. Забыл рассказать, что вечером накануне, когда уже совсем стемнело, мимо нас по шоссе промчалась бешеным ходом легковая машина. На ступеньке, припав на крыло, лежал милиционер с винтовкой. В селении у Бзыби мы попросились ночевать в аптеке.

22 июня 1953 г.

Вежливые абхазцы расспрашивали, куда мы идем. Один, рослый, в белой черкеске, расспросив, крикнул с линейки: «Эх! Хорошие люди! Если бы не дела, с вами пошел бы». Забрели мы в бедный духан, где было только вино да фасоль в стручках, тушенная в томатном соусе. Подавали ее в блюдечках. Спали мы на полу в маленькой комнатке позади аптеки. Дождь захватил нас на шоссе, когда мы крутыми поворотами шли в гору. Мы попросили приюта в домике на горе. Старая абхазка усадила нас в чисто выбеленной комнатке. И чтобы ее не обидели, показала карточку молодого человека в военной форме: «Это мой сын, в Гаграх, в ЧК большой человек». В каком-то селенье увидели мы высокую кирпичную больницу. Коля Степанов тут выпил воды из колодца, и мы стали поддразнивать его. И Гофман через некоторое время тихо сказал жене, что со Степановым следует говорить уважительнее: он серьезный, много знающий ученый. Вообще наши спутники, особенно Гофман, иногда начинали ворчать, уставая, а я проповедовал: нельзя ссориться в дороге. Высшее спортивное достижение — дойти до цели мирно. Гофман никому не позволял подходить к краю многочисленных обрывов, встречавшихся нам на пути, и сам не подходил: не мог забыть своего приключения. Но, в общем, шли мы весело, очень весело. У большого жестяного чайника нашего в первый же день на костре отвалился носик, и вода хлынула на уголья. На месте носика остались мелкие дырочки, расположенные овально. Каждую дырочку заткнули тряпочкой. Тряпочки держали воду и не прогорали — вода их пропитывала, кипяток в кружке разливали через край чайника. Мы привязались к нашему безносому уроду, и решили сохранить его на память о поездке, и забыли на последнем привале. Плоский берег в кустах. Разведен костер. Часов двенадцать дня. Я стою и чувствую плоский берег вокруг и горы на горизонте. И чувствую всех участников похода.

23 июня 1953 г.

И я, как бы перебирая вожжами, лажу со всеми, то натягивая, то отпуская. К Пыленкову, на границе Абхазии, подходили мы ночью. С вечера море казалось белым. Шоссе шло высоко по горе, и сверху на молочных и розовых к закату волнах мы увидели неожиданно близко к берегу черный пароход. (В старых переплетенных моих тетрадях, потерянных в блокаду, я однажды записал вскоре после возвращения, что помню о плоском береге, о пароходе. И много раз перечитывал, не умея дальше рассказывать о себе. Стесняясь.) Когда мы подходили к Пыленкову, то утренний плоский берег и вечерний пароход на молочном закате — все ушло не только в прошлое, а в давнее прошлое. Несколько жизней переживали мы за день. Сейчас окружил нас легкий туман, над которым стояла луна. Я не то дремал на ходу, не то слишком уж замечтался. И из тумана вдруг появлялся дуб и шелестел над головой, там, где представился мне дом. Стога сена на ровных полях оказывались там, где чудился обрыв над шоссе. Ветряная мельница выступила из темноты, а Пыленков все не показывался, пока вдруг не увидели мы с удивлением, что стоим посреди улицы. Ночевать мы устроились в греческой школе. Учитель жаловался нашим филологам, что преподает язык по новой орфографии, которая только у нас и введена, и нет греческих книг, напечатанных по-новому. Утром шли мы почему-то особенно бодро — втянулись, видимо, в поход. Видели змею на дне овражка. Путь мы сокращали, сворачивая на полотно, шагая по насыпям без рельс — тут строилась железная дорога на Гагры и Сухуми, но война [19]14 года оборвала постройку. Путь успели довести только до Адлера. Через дельту обмелевшей за лето Мзымты перебирались мы с камешка на камешек и вброд от одного островка, поросшего кустами, до другого. И в самую жару пришли в Адлер.

25 июня 1953 г.

Когда подходили мы к Адлеру, то мечтали, что купим арбуз, разрежем пополам и положим на солнце. Кто-то вычитал, что арбуз станет от этого ледяным — с такой быстротой выделяется из него влага. Так мы и сделали, но арбуз только согрелся. В город Адлер мы не попали. Я так ни разу и не видел его улиц с [19]15 года. Мы вышли прямо на железнодорожную станцию. Странно мне было видеть рельсы в знакомой поросшей кустами долине. И у поезда выражение оказалось домашнее, неиндустриальное, когда, не спеша, подходил он к Адлеру, чуть покачиваясь на плохо сбалансированном пути между кустами среди тополей. Мы взяли билеты до Туапсе. Из окна вагона путь казался незнакомым. Множество остановок, поезд считался дачным. Среди них «Ермоловские участки» перед Сочи. Я выглянул и не узнал мест, где мы жили в 1910 году. Не узнал и Сочи. Все знакомое скрывалось там, в глубине за полосой отчуждения. В дороге убедился я, что Гофман действительно талантлив. Он изложил мне последние лингвистические теории так изящно и ясно, что я при органическом недоверии своем к этому виду знаний все понял. В Туапсе мы сняли номер в гостинице — один на всех. Выйдя утром, я ужаснулся — город изменился, как в страшном сне меняется твоя комната. Зелень исчезла — не до того! Пересох ручеек в овраге, перерезающем главную улицу. Кусты ажины, покрывавшие его склоны, вымерли. На дне кости, жестянки, запах падали тянулся оттуда, и я почувствовал — юг ядовит. На каждом шагу — лавчонки, парикмахерские с бумажными лентами вместо двери, с надписями: «Электрические вентиляторы для клиентов». Великолепное объявление: «Квас-Америкен наилучшего качества. Улица Ленина, 46». На углах пивные киоски в виде пивных бутылок с фанерной пеной. Но страшнее всего поразил берег. Его не было. Старый берег исчез, создавали новый из грязи. Землесосные машины высасывали ее со дна и выблевывали на сушу.