Евгений Шварц – Позвонки минувших дней (страница 141)

Пишите мне. Я очень скучаю.

Целую Вас и все семейство. 8/VI [19]55.

Ваш Е. Шварц.

21

(Комарово. 9 мая 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович!

Я, почему-то, ждал от Вас письма как раз в тот день, когда оно пришло. Точнее — я был уверен, что до майских праздников у Вас времени писать не будет. Мой синематограф не даст.

С Вашим отъездом жизнь резко изменилась. Исчезла возможность прийти на студию. Исчезла иллюзия некоторого участия в картине. Приходится сидеть и писать, что гораздо хлопотливее.

Мы в Комарово. Здесь холодновато. Только сегодня — девять градусов. А вчера было три. Ужасно хочется на юг. Но Дембо, кажется, прав. Даже переезд в Комарово, то есть ничтожная перемена климата, — и та сказалась. Появились те самые явления, которых не было с тех пор, как я встал. И меня уложили на три дня. Не боль — подобие боли. Но в прошлом году дело началось с того же. Простите, что жалуюсь. Наше дело стариковское.

У меня прошла премьера в Комедии[223]. Вполне благополучно. Подробности — лично. Писать о них лень.

Теперь о делах. Только вчера получил я наконец открытку от Дмитрия Дмитриевича. Подлинник сохраняю как автограф. Выписываю ее целиком: «Дорогой Евгений Львович! Я не понял Вашего письма. Я Вас очень люблю и желаю Вам всегда всего лучшего, чего можно пожелать. Очень люблю Григория Михайловича. И ужасно боюсь, что вы оба на меня сердитесь. Я очень себя сейчас плохо чувствую. У меня упадок сил и полная неспособность к работе. Не сердитесь на меня, но, по-видимому, я не смогу написать музыку к «Дон Кихоту».

Крепко жму руку. Д. Шостакович.

Сейчас я в Ленинграде (Европейская гостиница, № 28). Много раз звонил Вам, но телефон не отвечал. Д. Ш.».

Получив открытку, я немедленно позвонил по 28 номеру, но Дмитрия Дмитриевича не застал. Он уже уехал. Тогда я написал ему, сообщив, что Вы в Ялте, и послав Ваш адрес.

Все это очень грустно. Он отлично понял мое письмо, но не хочется ему вступать в объяснения. Почерк на открытке такой, что половина ее убедительности пропадает при перепечатке. Несомненно, он ужасно себя чувствует. Неизвестно только, длительное это состояние или он придет в себя месяца через два.

Он не написал «решительно отказываюсь», а «по-видимому, не смогу». Может быть, набраться жестокости и сообщить ему крайний срок?

Ваше письмо пользуется обычным успехом в кругу моих друзей и близких. Описание Феодосии («...и все это одной смекалкой» и так далее) произвело фурор.

Пишите хоть по воскресеньям.

Юрий Павлович, пользуясь счастливым выражением Макогоненко, «получил книжечку»[224]. Или это совершилось еще при Вас? Все прошло гладко, единогласно и так далее. Больше новостей не имею.

Привет Валентине Георгиевне и Саше. Ужасно, ужасно хочется на юг.

9/V [19]56 г.

Ваш Е. Шварц.

22

(Ленинград. 26 мая 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович!

Пишу на студии, посмотрев материал. Так как хвалить Вы не разрешаете, то выписываю недостатки.

1. В первом ролике, когда Санчо въезжает на осле, а женщина жалуется[225] — почему-то было ощущение, что на экране пустовато, не было ощущения толпы. Показалось, что толпа слишком организованна. Женщина, жалуясь, заслонила лицо Санчо.

2. Резкое изменение к лучшему с двумя фигурами на верхних ступеньках. Чудно, когда Санчо сидит, а Бениаминов[226] и Викланд (так, кажется) вьются вокруг. Толпа оживает. И даже пыль кажется нужной. Чудно, когда Санчо разгоняет ссорящихся красной своей мантией. Прелестно, когда он сидит на троне и болтает ногами. А главное, толпа, юг, стены, горы за стенами — все живет и кажется значительным.

3. Моя нелюбовь к цвету не прошла. Скалы кажутся крашеными. Но очень красив черный цвет! На костюмах. С удовольствием думаю о герцогском дворе.

4. Альтисидора[227] мне очень понравилась. А как она разговаривает? Я все смотрел без звука.

5. Ущелье очень хорошо и выглядело в большом зале стереоскопично.

6. Простите за рассуждения. Я от души.

7. Целую Вас.

8. Привет Валентине Георгиевне и Сашке.

9. Не сердитесь и пишите. 26/V [19]56

Ваш Е. Шварц.

23

(Комарово. 29 мая 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович!

Я был в городе, где смотрел материал, что привезла Вера Николаевна[228]. Известил меня об этом Москвин[229], который потом потребовал от меня подробного отчета. Вам я послал отчет прямо с места, написанный в диспетчерской, где Вера Николаевна собиралась на аэродром.

Приехав в Комарово, нашел я письмо от Вас, чему очень обрадовался.

Еще раз обдумав, на свежую голову я прихожу к заключению, что материал обнадеживающий. Честное слово. Альтисидора имеет в своей внешности нечто аристократически-увядающе-прелестное. Как она разговаривает? Я представляю, как Вам трудно, и все же завидую. В тишине моей есть нечто угрожающее. Чудится, что больше ничего и не будет интересного. Вы просите передать привет Державину, а он так плох, что к нему даже не пускают. Боятся самого плохого. Разговаривал я с Дембой о Москвине. Он говорит, что все идет значительно лучше, чем он предполагал. Если бы не слабость сердечной мышцы, вызванной не инфарктом, а общим переутомлением, то он уже разрешил бы ему садиться. Кардиограммы лучше с каждым разом.

Надя вся в монтировках[230]. Вчера проезжала через Комарово в поисках натуры. Вез ее Ваш любимый артист Кадочников[231]. На собственном «ЗИМе» мышиного цвета.

Вот и все новости.

Я пробую писать сценарий, начало которого Вы видели[232]. Сейчас главная задача сделать его таким, чтобы сокращения не требовались.

Ездим на бывшей Колиной[233] машине. Он заезжал, но мы были в это время в городе. Он всем рассказывает, как пострадал во имя искусства, упав с Росинанта. Натуралистические подробности скрывает. Может быть, они войдут в том или ином виде в его дневник.

Целую Вас. Привет Валентине Георгиевне и Сашке. 29/V [19]56.

Ваш Е. Шварц

24

(Ленинград. 14 июня 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович! Мне приказано опять лежать две недели, что меня начинает злить. Лежу не строго. Дембо охарактеризовал состояние как «пижамный режим». Но все равно — противно. Был у меня Коля. Я послал с ним Вам поклон. Сегодня звонила мне по Вашему приказанию Ирина Диомидовна[234] (так, кажется?). Спасибо. Вдруг повеяло жизнью. Она сказала, что когда она уезжала, то Вы «осваивали каторжников». И что Вы решили выбрать в Альтисидору цыганку. И то и другое меня обрадовало.

Очень жалею, что не мог посмотреть привезенного ею материала. Но слухи до меня дошли хорошие.

У Державина был консилиум. Установил, что ему несколько лучше. Германа не вижу. Он перебрался с Хейфицами в Александровку. Больше новостей нет.

Я понемногу работаю.

Вашим письмам так радуюсь, что осмеливаюсь, хоть и знаю, как Вы заняты, попросить: пишите!

Целую все семейство. Жду писем 14/VI [19]56

Е. Шварц

25

(Комарово. 16 июня 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович, я, вопреки приказанию Дембо, — сбежал в Комарово. В городе стало слишком уж уныло. И Вам знакомо это откладывание освобождения от больничного режима с недели на неделю — нет ничего более оскорбительного. И вот я бежал. Тем более что литфондовские врачи разрешали переезд с тем, чтобы я в Комарово продолжал лежать. Еще две недели. Что я более или менее выполняю.

Ну вот мы и стали лицом к лицу с вопросом о сокращениях.

Ваше присутствие — необходимо.

У меня есть глубокое убеждение — возможен только один вид сокращения — вместо длинных сцен заново писать более короткие. Механические сокращения — убийственны. Может быть, писать совсем новые сцены, над чем я и думаю. Но мешает мне следующее: вероятно, и у Вас были какие-нибудь постановочные и литературные идеи. А вдруг я подорву какие-нибудь намерения, уже установившиеся? И так далее и тому подобное.

Кончаю — у меня Михаил Соломонович[235], который спешит.

Целую Вас. Почему не ответили Вы мне на мое последнее письмо? Мне это вредно.