Евгений Шварц – Позвонки минувших дней (страница 14)

28 сентября 1951

Я вчера ходил с Верочкой за грибами, далеко, очень устал и поэтому заканчиваю описание первой встречи с Гузыниным и описание позавчерашнего дня — сегодня. Я сказал в машине Гузынину, что считаю дурной приметой мою, правда, несостоявшуюся катастрофу. В ответ на это он поглядел с притворной прямотой своими очень светлыми глазами и показал зубы. И вот мы приехали к Райкину. Он занимает две комнаты в огромной квартире в «доме собственников» на Некрасова, 60. (До революции эти квартиры являлись собственностью жильцов.) Райкин лежал на диване ампир в теплом шелковом темно-синем халате. Над ним стояла высочайшая, метра полтора от пола, тяжелая лампа ампир с абажуром из желтой бумаги с розочками, размера, соответствующего лампе. Абажуры эти, как и галстуки в полоску, в последнее время можно найти у актеров, драматургов, режиссеров. Вырабатывает их одна бывшая актриса, фамилию которой забыл. Величина абажура, плотность бумаги, качество рисунка определяют состоятельность заказчика. Лампа на своей длинной, тяжелой, не то гранитной полированной, не то мраморной ножке, тяжелый буфет, тяжелый диван. И Райкин показался мне отяжелевшим. Я давно его не видел. Он пополнел, и нос его, вздернутый, не маленький, но и не еврейский, теперь выпер вперед. Вместе с покатым лбом это придает ему что-то животное. Временами. Но глаза его прекрасны и общее выражение лица — все очаровательно, как и в былые дни. О некоторой животности выражения говорю от излишней добросовестности. Они вручили мне пьесу. Райкин рассказывал, точнее, сыграл куски из нее. Гузынин комментировал. И я понял, что актеры его типа так часто «изображают» то, что не чувствуют, что теряют способность не «изображать». Так кажется.

29 сентября 1951

Органическую уверенность, естественный темперамент, спокойствие человека, воистину владеющего собой, словом, свойства настоящего артиста Гузынин и сто тысяч его собратьев только имитируют. Впрочем, и это я пишу от излишней добросовестности. Гузынин начисто лишен наглости, свойственной актерам и в особенности конферансье его типа. (А Гузынин — конферансье.) Что заставило его писать? Кто знает. Может быть, жена? Часто упоминаемый в письмах Чехова Маслов-Бежецкий — дядя Гузынина. Может быть, это? Итак, возвращаюсь к среде, 26 сентября. Я пошел встречать Гузынина на станцию и встретил. Райкин, поселившийся в Доме творчества архитекторов, приехал на своей машине с некоторым опозданием и сообщил, что ко мне должен приехать сегодня Акимов. В одном поезде с Гузыниным приехала к нам Верочка. Я ждал Райкина с некоторым беспокойством. Я втянулся в работу, и мне нравился монолог, который я сочинил для него. И кроме того, «Кафе» — это «песа». А монолог на четыре страницы — это уже обозрение. Райкин принял монолог восторженно. Гузынин тоже принял его, но в глубине его белых глаз я чувствовал то же недоверие, что и у Тихантовского. Потом приехали Акимов и жена Райкина — Рома. У Акимова появилось одно свойство, пронизывающее мне душу, — он держится неуверенно. Этого я еще не чувствовал в нем ни разу. И я повидал в тот хлопотливый день и плотного Гузынина, и легкого — дунешь и сдуешь — Акимова, и громко хохочущую Верочку, и Райкина, томного, элегантного, к которому я привыкаю все больше, и большеголовую, белозубую и шумную Рому — день хлопотливый, день мучительный. В четверг я ходил за грибами с Верочкой, которая ночевала у нас.

30 сентября 1951

И вот прошел четверг, в который, переживая вчерашний успех монолога и устав от похода в лес, я почти ничего не писал, и наступила пятница. И ко мне приехал Тихантовский заключать договор, приехал и Райкин на своей «Победе». И я подписал договор, и мы съездили в Териоки[78], где я купил кофе. В пятницу я для Райкина писал мало и плохо... И вот пришла суббота. С утра писал. Потом зашел навестить Бианки[79], у которого второй удар... От него потянуло меня в лесок за Домом творчества. Набрал маслят. Писал до трех часов ночи. Плохо. Встал сегодня в восемь, пробовал продолжать. Плохо. В двенадцатом часу приехали Гузынин и Райкин. Я читал им без особого успеха. До двух часов обсуждали, что делать дальше, распределяли работу. Пришла наша новая домработница по имени Шура. Мотя вышла замуж и ушла в отпуск, а потом и совсем... Пьеса с 6 августа лежит в Москве, и ни слова о ней я не слышу. Ну вот в общих чертах и все, что произошло за последние дни, пока я писал только о Майкопе. Я и доволен, и недоволен тем, что пишу Райкину. Стыдно признаться, но я до сих пор смутно обеспокоен происшествием с ямой.

3 октября 1951

Мучаюсь с обозрением для Райкина. Опьянение от нового жанра, от решения непривычных задач прошло. Осталась муть, принуждение. Сидел до четырех. Утром появились мои заказчики: Гузынин, оживившийся от того, что никаких чудес от меня не последовало, и Райкин с некоторым опозданием. Пока Райкина не было, Гузынин уверенно и небрежно бросал слова (притворно уверенно и неуклюже небрежно), пытался доказать, что труппа у Райкина плоха и не стоит для них, нецелесообразно писать пьесу. Что у актера вышло бы (у драматического актера), то у эстрадного не выйдет. Райкин — увлекающийся человек, он часто не понимает, что реально, а что не реально, и так далее, и так далее. За всем этим я услышал знакомые ноты. Коротко это можно выразить так: «Нам не нужна “песа”». Потом появился Райкин. Стали читать. Слушали недоверчиво. Потом оживились. Потом стали обсуждать и придумывать, от чего я тоже оживился. Потом разъехались, а я пошел к Бианки, полный ненависти к обозрению, к себе, отравленный чуждой мне средой. Я ее не осуждаю, не отрицаю, а просто не могу с ними «дышать одним воздухом». От Бианки я пошел за грибами. Нашел множество маслят. Особенно в неглубокой ямке возле фундамента разрушенной дачи. И все время гвоздила меня мысль о предстоящих мне еще мучениях. И я отчетливо увидел, что «песа» и в самом деле не получится. Не может получиться. Тоска, тоска! Сейчас мне предстоит сесть за переделку того, что я читал сегодня. И дело не в том, что работа низка для меня, глупости, а в том, что я с ней не справлюсь... Я ездил в город за деньгами. Устал от поездки, от мерзкой привычки при неудаче рассыпаться. В магазине Главмяса увидел колбасу, копченую, под названием «майкопская». Был польщен тем, что мой город так прославился. Купил. Обыкновенная копченая колбаса. Но ничем не хуже других сортов. Ай да мы!

14 октября 1951

Сегодня я кончил наконец переделки для Райкина. К концу работал с напряжением. Чувства освобождения нет. Мы ездили с Райкиным, точнее, он возил нас на Семь озер, в восемнадцати километрах от Зеленогорска. Там мне показалось что-то грустно. Озера чистые, даже синеватые, совсем похожие на горные. Желтые березы. Но все вместе вызывает печальное ощущение. Не поэтической печали, а тревожной. Много бурелома, обнажившегося, когда завяла трава. Обрывки газет. Сор. По случаю воскресенья у озера было еще четыре машины, кроме нашей... Стала болеть голова, звенит в ушах. Очевидно, мне и в самом деле в будущее воскресенье может исполниться пятьдесят пять лет. Сегодня заказчики мои вместе с Акимовым уехали «Стрелой» в Москву. Они надеются наивно завтра же прочесть комитетскому начальству пьесу и получить разрешение работать над ней. Во всяком случае, пока они там хлопочут, можно побродить без угрызений совести. Можно гулять, а не прогуливать.

19 октября 1951

Вчера был в городе. День прошел так: с утра я решил переделать для Леночки и Ускова эстрадный номер[80]. Его сочинила для них Милочка Давидович. Потом переписал Акимов. Потом переписала Александра Исааковна. Они приехали сюда и показали его мне. Номер требовал переделки, и я посоветовал им, как это сделать. Но они попросили деликатненько, чтобы я внес эти поправки сам. Я согласился. И дня два назад занялся этим делом. Как всегда, выяснил, что мне легче написать заново, чем поправлять, что я и сделал... Приехали Лифшицы и предложили поехать на Семь озер. Я героически отказался и довел номер до конца. Лифшицы отвезли нас в город, и я передал номер Леночке и Ускову. Мои предчувствия относительно Райкина начинают сбываться. В Москве просто испугались, когда они приехали в назначенный срок с готовой пьесой. Потом под нажимом Райкина, которому надо начинать репетировать — труппа вернулась из отпуска, — согласились назначить читку. Она состоялась, но Холодилин, от которого зависит разрешение пьес, на читку не явился по уважительным причинам... На читке присутствовали люди не только не имеющие права разрешать или запрещать, а просто посторонние Комитету. Например, Масс и Червинский[81]. Разговор получился неопределенный, отчего нежный Райкин растерялся и стал признавать свои ошибки, чего никто не хотел. Словом, яма, с которой начались наши отношения, оказалась вещей. Сегодня вернулись в Комарово. Писал. Гулял с Томкой. Совсем уже осень. На душе мутновато из-за Райкина. Зачем влез я в это дело?

28 октября 1952

Приехал Легошин[82], который хочет, чтобы я написал ему заявку на сказку о мире. Срочно. И при этом отнял у меня полдня... Когда я в половине восьмого провожаю Легошина на станцию, вижу северное сияние. При этом часть неба на северо-западе не белая, а в розовых лучах. Продолжается недолго. Но когда я около десяти иду с Томкой гулять, меня поражает странное явление. В лесу светло. Как перед рассветом. Луны нет. Видны звезды. Северное сияние погасло, и все-таки в лесу светло, как бывало в летние ночи. Точнее, в августовские. Ловлю себя на мысли, что если происходит космическая катастрофа, то я не обязан буду дописывать Райкину пьесу. Но все остается на месте. Я обязан.