Евгений Шварц – Бессмысленная радость бытия (страница 1)

Евгений Шварц. Бессмысленная радость бытия. Дневники. Произведения 30-х — 40-х годов. Стихи. Письма

От составителей

«Бессмысленная радость бытия — Божественная радость бытия» — такие строки мог написать лишь человек, узнавший, что такое небытие. Поколение Евгения Шварца это знало; на его долю выпало три больших войны: Первая мировая, гражданская и Отечественная — и две маленьких: финская и японская. Шварцу не довелось быть солдатом, да и трудно себе представить сказочника с оружием в руках. Его оружием было перо. Самые мрачные годы нашего столетия — сороковые — оказались для Е. Л. Шварца самыми плодотворными. Шварц нашел для себя форму выражения — сказку. И писатель, и читатели, и зрители вновь и вновь убеждались: чем дальше от современности сюжет и герои, тем они ближе и понятнее современникам. В эту книгу включены лучшие произведения Евгения Шварца, написанные за период с 1938 по 1948 год.

Одной из первых пьес, принесших Шварцу настоящую славу, была «Снежная королева». Написанная в 1938 году, эта сказка о верности, преданности и отваге была обращена не только к детям. В «Снежной королеве» оформилась та шварцевская тема, которая будет неустанно повторяться во всех его последующих произведениях, — добро всегда побеждает зло.

Созвучной времени была и еще одна пьеса, вошедшая в эту книгу, — «Кукольный город». В 1939 году началась финская кампания, и в Ленинграде эта «маленькая война» очень чувствовалась. Кроме того, 20–30-е годы — это время всеобщего увлечения техникой. Навеянный «Щелкунчиком» сюжет о битве игрушек с крысами разворачивается в широкое батальное полотно с танками, пушками и самолетами. Первый и единственный раз в сказках Шварца герои оказываются вооруженными. Даже Ланцелот, рыцарь-профессионал, бродит по свету безоружным: ведь не каждый день встречаешь дракона, в самом деле. К схватке с драконом он готов всегда и уверен в своей победе. Но вот может ли каждый из жителей города победить дракона в себе? Опасный для сталинского режима смысл сказки Шварца перевесил лежащие на поверхности ассоциации с фашизмом, и «Дракон» после нескольких полузакрытых спектаклей был на долгие годы запрещен.

Пьеса «Тень» имела более счастливую сценическую судьбу. Ее сатирический характер не был столь определенно направленным. Философский смысл пьесы скрыт за острым гротесковым сюжетом, а множество сюжетных линий, искрометный юмор, характеры персонажей создают большой диапазон для интерпретаций.

По-своему любопытна сказка «Два брата». Вечный сюжет о вызволении из плена одного брата другим является, с одной стороны, «мужским» отражением «женского» варианта «Снежной королевы» (здесь похитителем младшего брата является Прадедушка Мороз), а с другой стороны, это попытка художественного осмысления взаимоотношений самого Шварца с братом. О сложных отношениях между родителями и непростой обстановке в своей семье Е. Шварц пишет в воспоминаниях, которые вошли в книгу: Е. Шварц. «...Я буду писателем». — М.: Корона-принт, 1999.

Первая часть книги — «Дневники» — включает несколько «живых» дневниковых записей 40-х годов и фрагменты дневников 50-х годов с воспоминаниями о предвоенных и военных годах, блокаде, о жизни в эвакуации и возвращении домой, в Ленинград, к работе, к театру. Составители попытались объединить фрагменты из дневников разных лет в хронологической последовательности событий.

В разделе «Стихи и письма» публикуются исправленные варианты ранее опубликованных стихотворений Е. Шварца с уточненными датами, не публиковавшееся прежде стихотворение «Фотография К. Булла», а также несколько писем, относящихся к периоду 1938–1947 годов и дополняющих мемуары Е. Шварца.

Составители выражают искреннюю признательность К. Н. Кириленко и Е. М. Биневичу за разрешение использовать изданные ими материалы.

Дневники

14 мая 1953 г.

Евгений Шварц во всех своих измерениях знаком мне с самых ранних лет, и я знаю его так, как можно знать себя самого. Со своей уверенной и вместе с тем слишком внимательной к собеседнику повадкой, пристально взглядывая на него после каждого слова, он сразу выдает внимательному наблюдателю главное свое свойство — слабость. В личных своих отношениях, во всех без исключения, дружеских и деловых, объясняясь в любви, покупая билет на «Стрелу», прося передать деньги в трамвае, он при довольно большом весе своем и уверенном, правильном, даже наполеоновском лице, непременно попадает в зависимость от человека или от обстоятельств. У него так дрожат руки, когда он платит за билет на «Стрелу», что кассирша выглядывает в окно взглянуть на нервного пассажира. Если бы она знала, что ему, в сущности, безразлично, ехать сегодня или завтра, то еще больше удивилась бы. Он, по слабости своей, уже впал в зависимость от ничтожного обстоятельства — не верил, что дадут ему билет, потом надеялся, потом снова впадал в отчаяние. Успел вспомнить обиды всей своей жизни, пока крошечная очередь из четырех человек не привела его к полукруглому окошечку кассы. Самые сильные стороны его существа испорчены слабостью, пропитаны основным этим его пороком, словно запахом пота. Только очень сильные люди, которые не любят пользоваться чужой слабостью, замечают его подлинное лицо. Сам узнает он себя только за работой и робко удивляется, не смея, по слабости, верить своим силам.

Трудность автопортрета в том, что не смеешь писать то, что в тебе хорошо. Ну слабость, слабость — а в чем она? В том, чтобы сохранить равновесие, во что бы то ни стало сохранить спокойствие, наслаждаться безопасностью у себя дома. Но что нужно для его спокойствия?

15 мая 1953 г.

Я чувствую, что следует сказать точнее, что разумею я под его слабостью. Это не физическая слабость: он моложав, здоров и скорее силен. В своих взглядах — упорен, когда дойдет до необходимости поступать так, а не иначе. Слабость его можно определить в два приема. Она двухстепенна. На поверхности следующая его слабость: желание ладить со всеми. Под этим кроется вторая, основная: страх боли, жажда спокойствия, равновесия, неподвижности. Воля к неделанию. Я бы назвал это свойство ленью, если бы не размеры, масштабы его. В Сталинабаде летом [19]43 года Шварц получил письмо от Центрального детского театра, находящегося в эвакуации. Завлит писал, что они узнали, что материальные дела Шварца не слишком хороши, и предлагали заключить договор. Соглашение прилагалось к письму. Шварц должен был его подписать и отослать, после чего театр перевел бы ему две тысячи. Шварц был тронут письмом. Деньги нужны были до зарезу. Но его охладила мысль: пока соглашение дойдет, да пока пришлют деньги... и в первый день он не подписал соглашение, отложив до завтра. Через три дня я застал его, полного ужаса перед тем, что письмо все еще не послано. Но не ушло оно и через неделю, через десять дней, совсем не ушло. Это уже не лень, а нечто более роковое. Человеком он чувствует себя только работая. Он отлично знает, что, пережив ничтожное, в сущности, напряжение первых двадцати-тридцати минут, он найдет уверенность, а с нею счастье. И, несмотря на это, он днями, а то и месяцами не делает ничего, испытывая боль похуже зубной.

16 мая 1953 г.

В этом несчастье он не одинок. Таким же мучеником был Олейников[1], все искавший, полушутя, способы начать новую жизнь: то с помощью голодания, то с помощью жевания — все для того, чтобы избавиться от проклятого наваждения и начать работать. Так же, по-моему, пребывает в мучениях Пантелеев. Было время, когда в страстной редакторской оргии, которую с бешеным упрямством разжигал Маршак, мне чудилось желание оправдать малую свою производительность, заглушить боль, мучившую и нас. У Шварца было одно время следующее объяснение: все мы так или иначе пересажены на новую почву. Пересадка от времени до времени повторяется. Кто может, питается от корней, болеет, привыкая к новой почве. Из почвы военного коммунизма — в почву нэпа, потом — в почву коллективизации. Категорические приказы измениться. И прежде люди, пережив свою почву, либо работали некоторое время от корней, либо падали. А мы все время болеем. Изменения в искусстве несоизмеримы с изменением среды, мы не успеваем понять, выразить свою почву. Я не знаю, убедительна эта теория или нет, но Шварц некоторое время утешался ею. При своей беспокойной ласковости с людьми любил ли он их? Затрудняемся сказать. Олейников доказывал Шварцу, что он к людям равнодушен, ибо кто пальцем не шевельнет для себя, тем более ничего не сделает для близких. Мои наблюдения этого не подтвердили. Без людей он жить не может — это уж во всяком случае. Всегда преувеличивая размеры собеседника и преуменьшая свои, он смотрит на человека как бы сквозь увеличительное стекло, внимательно.

17 мая 1953 г.

И в этом взгляде, по каким бы причинам он ни возник, нашел Шварц точку опоры. Он помог ему смотреть на людей как на явление, как на созданий божьих. О равнодушии здесь не может быть и речи. Жизнь его немыслима без людей. Другой вопрос — сделает ли он для них что-нибудь? Сделает ли он что-нибудь? Среди многочисленных объяснений своей воли к неподвижности он сам предложил и такое: «У моей души либо ноги натерты, либо сломаны, либо отнялись!» Иногда душа приходит в движение, и Шварц действует. Тогда он готов верить, что неподвижность его излечима. Иногда же приходит в отчаяние. Бывают дни и недели, когда он не шутя сомневается в собственном существовании. В такие времена он особенно говорлив и взгляд его, то и дело устремляемый на собеседников, особенно пытлив. В чужом внимании видит он, что как будто еще подает признаки жизни. В таком состоянии, шагая по комаровскому лесу зимой, он увидел однажды следы собственных ног, сохранившиеся со вчерашнего дня, — и умилился. Поверил в свое существование. На этом и кончу. Автопортрет затруднен двумя обстоятельствами: я лучше знаю себя изнутри, внешний облик неясен мне. Я слишком много о себе знаю. И, наконец, как я могу говорить о своей влюбчивости и верности, о дочери, о друзьях? Кроме того, некоторые считают, что я талантлив. Если это верно, то многое в освещении автопортрета должно измениться, переместиться. Если это так — то дух божий носится над хаосом, который пытался я нарисовать.