Евгений Шкиль – Стражи Красного Ренессанса (страница 61)

Плазмострел выплюнул в ночное небо несколько порций пламени. Все мимо. "Тацумаки" петлял, выделывал немыслимые зигзаги. Плазменные снаряды ложились рядом, обсыпая машину ворохом земли. Мотор, перейдя с тихого шепота на надрывный рев, казалось, вот — вот выпрыгнет из бронированного корпуса. Хорхе кричал что‑то злое и полное досады, но продолжал стрелять. Джохар взглянул на монитор:

"239… 238… 237…"

— Зацепил! — закричал мексиканец. — Зацепил, сеньор! Теперь их осталось только двое!

Махмудову подумалось, что, может, они еще и выйдут победителями в этой безумной схватке. Еще придется отключать устройство самоуничтожения. Он уже успел обрадоваться своим мыслям, как вдруг яркая вспышка ослепила его, плазмострел накренился вперед, и Джохар со всего размаха ударился о лобовое стекло…

Когда страж очнулся, то обнаружил, что "Тацумаки" лежит на боку. Махмудов смог открыть лишь правый глаз, левый слипся. Ног он не чувствовал. Джохар попытался пошевелить пальцами руки. Это у него получилось с трудом.

— Сеньор, — послышался тихий дрожащий голос Хорхе, — я, кажется, ногу сломал. Уходите без меня.

Страж хрипло засмеялся:

— Куда уж я без тебя, амиго? Я вообще двигаться не могу.

— Жаль…

Джохар скосил глаз на монитор. Удивительно, но экран оказался целым, продолжая отчитывать секунды:

"152… 151… 150…"

— Две с половиной минуты до пробуждения, — проговорил Махмудов.

— Что, сеньор?

— Я, хочу тебя спросить, — Джохар откашлялся, — ты сам придумал код самоуничтожения?

— Да.

Внезапно стража ослепил луч прожектора — это один из левимагов завис над поверженным "Тацумаки".

— И что он означает? — Джохар зажмурился. Очень хотелось поговорить напоследок о чем‑нибудь стоящем, или хотя бы просто о чем‑нибудь приятном, но уж точно не лицезреть вэков и не дрожать перед их пушками.

— Это Эмилиано Сапата. Я выбрал его имя, дату рождения и дату смерти, сеньор.

— Интересный выбор.

— Да. Это ведь он сказал, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — из голоса юноши улетучилась дрожь. Очевидно, его волновали подобные темы, и сейчас он, казалось, забыл про то, что в его положении думать нужно совсем о другом:

— Моего деда тоже звали Хорхе, и он всю жизнь гнул спину на Корпорацию и им подобным. И ничего взамен не получил.

Свет прожектора перестал слепить, и Джохар приоткрыл глаз. С левимага на канатах спускались два силуэта — наверняка, полузомби в экзоскелетах. А на мониторе мелькали цифры:

"98… 97… 96…"

— И ты решил, что будешь другим. Один мой друг, его звали Влад, — Джохар бесстрастно наблюдал, как вэки отцепляют канаты, — говорил, что эти слова, про жизнь стоя и смерть на коленях, принадлежат Долорес Ибаррури. А он, в отличие от меня, знал историю народных и антинародных движений… хороший был парень, черт возьми… надеюсь, он мертв…

— На самом деле, их много кому приписывают, сеньор. Хосе Марти, например, или даже французскому актеру Гарри Бору. А вообще еще Тацит писал, что достойная смерть лучше постыдной жизни.

— Как ты думаешь, они сами пришли к таким выводам?

Махмудов смотрел, как вэки не спеша двигаются в направлении подбитого плазмострела.

"Не успеют, — решил Джохар, смотря на экран, — ни хрена они не успеют"

"55… 54… 53…"

— Наверное, сами, — сказал парень после недолгой паузы.

— Конечно, сами, — согласился страж, — если человек стремиться к свободе, он всегда до такого додумается. Ведь так? Знаешь, Хорхе, как нас в интернате учили коллективному через индивидуальное?

Джохар не дождался ответа и продолжил:

— Запускают тебя, восьмилетнего пацана, в класс. На доске написано: "два умножить на два равно и прочерк". И учитель говорит тебе, нацарапай‑ка мне, малыш, правильный ответ. Ты подходишь к доске, а весь класс кричит: "Пять! Пиши пять!", или: "Три! Три! Это же очевидно, неужели ты такой дурак!". И ты стоишь с мелом в руке, и пальцы твои дрожат, и ты начинаешь сомневаться, а действительно ли дважды два четыре? И тебя так и подмывает вывести пятерку, тройку, или что там еще кричат. А ведь ответ может быть только один, и он у тебя в голове, а не в глотках подсказчиков. Четыре! Ты должен нарисовать четверку, вопреки всему и всем! Вот так нас учили! А знаешь почему? Учитель нам говорил: "Вы должны мыслить независимо. И мысля независимо, вы станете коллективом, потому что дважды два всегда четыре, и вас это будет объединять". Так же и Сапата с Тацитом…

— Здорово, сеньор… правда, здорово…

Послышался режущий уши скрежет — вэки пытались открыть дверь плазмострела. Джохар посмотрел на экран:

"12… 11… 10…"

— Бывай, Хорхе, — сказал страж, — было интересно с тобой побеседовать.

Вэки, наконец, смогли открыть дверь. Свежий воздух ударил Джохару в лицо, но он уже был далеко отсюда. Играла музыка Шумана, цвели тополя, и яркое небо радовало глаз. Страж шел по аллее навстречу Стоящим насмерть. Его ждали Площадь Героев, Зал Славы и Богиня с мечом. Теперь он, конечно же, достоин попасть в Асгард.

"3… 2… 1…"

Неожиданно Джохар услышал голос Хорхе. Он обернулся и увидел улыбающегося парня.

— Да, — сказал страж, — теперь ты мой вечный попутчик.

— Y ahorita mismo vamos para casa, — произнес Хорхе. — Viva la Republica del Norte!

Раздался взрыв, и они окончательно проснулись.

Глава 14

Марк Верзер и национальный вопрос

24–25 августа 2091 года

Наверное, Фуэрте — Рока был счастливым городком. Он умер, в отличие от Детройта или, скажем, русских деревень, всего лишь за три дня. Без медленной и мучительной вековой агонии, без спазмов и метастаз. Без обливающихся кровью сердец, созерцающих необратимое увядание всего того, что было так дорого. И не найдется тех, кто на старости лет, сидя в кресле — каталке, рассказывал бы внукам о прекрасном детстве, проведенном в ныне покойном Фуэрте — Рока. Ни один его житель не выжил. До сих пор, спустя почти двадцать лет после трагедии, здесь, прямо на потрескавшемся асфальте, лежали человеческие скелеты. Восемь тысяч не погребенных тел. И никому не было до них дела, разве что только ветру, забредающему с Великих равнин на пустынные улицы. Лишь он один пытался хоронить погибших, бросая едкую пыль на бренные останки.

"Да, — подумал Марик, — Фуэрте — Рока счастливый город. Но только не его обитатели".

Страж сидел на пороге кирпичного дома. Добротного, построенного на совесть, не то что остальные. Вокруг него здания покосились, крыши у многих провалились внутрь, стекла в окнах отсутствовали. А этот стоит незыблемым исполином. И будет стоять еще лет сто, если не больше. Он же не гипсокартонный. Рядом такой же крепкий гараж, в котором спрятан джип "Тойота". Марик, прислушиваясь к ветру, гуляющему в пустых каркасах времянок, листал старую пожелтевшую книгу. Называлась она "Hearts in Atlantis". В доме была целая библиотека, но Верзеру приглянулся именно этот томик. Страж не особо жаловал чтение и уж тем более на английском языке, но других развлечений в городе — призраке не нашлось. Как понял Марик, в книге рассказывалось о целом поколении, лишившемся старой доброй Америки, или что‑то в этом роде. Дети стали взрослыми и оказалось, что вокруг все иначе, нежели было раньше. Их страна, в которой они росли, исчезла, подобно Атлантиде. Жизнь изменилась, а сердца миллионов мужчин и женщин остались где‑то глубоко, на дне морском вместе с утонувшей легендой. И написано это было почти сто лет назад.

Если же хорошенько подумать, то у каждого поколения есть своя Атлантида: старая добрая Америка, которую продали на биржах, великая Россия, которую безвозвратно потеряли, и, пожалуй, даже какой‑нибудь славный и незабываемый Эквадор, который уже никогда не вернуть назад. И у всех, утопивших свое прошлое в пучинах океана, болит сердце, потому что на него давит гигантский столб воды. Тут Марик подумал о самом себе. Есть ли хоть что‑нибудь такое, ушедшее навсегда из его жизни, о чем стоит жалеть? Страж прислушался к собственным ощущениям, но ничего кроме завывания ветра и урчания в животе не услышал.

"Наверное, у меня нет сердца, поэтому и Атлантиды нет", — решил Марик. Он, помассировав ноющее плечо, захлопнул книгу и вошел в дом. В гостиной, или скорее в том, что могло так называться в прошлом, на пыльном полу сидел с закрытыми глазами Роб, скрестив по — турецки ноги. Ну хоть не в позе лотоса и то ладно. Марик бесшумно прошел мимо шефа. Звеньевому пришлось несладко. И сейчас он укреплялся медитациями.

После того как ярко — зеленый взрывной гриб осветил равнину и стало очевидно, что Джо погиб в неравном бою с левимагами Корпорации, Марик и Роб, сменив направление с южного на восточное, продолжили свой путь вдвоем. Промчавшись с полсотни километров, стражи остановились в ночной степи. Нужно было во что бы то ни стало избавиться от микрочипов. Иначе вскоре вэки вновь выйдут на след. В бардачке Марик нашел нож и бутылку текилы, вышел на воздух и в свете фар, мгновенно подавив болевые ощущения, без особого труда вырезал из себя кусок плоти. Наспех перебинтовавшись тряпкой, найденной в багажнике, и слегка подкрепившись спиртным, он принялся оперировать Роба. Здесь дела пошли труднее. Только с третьей попытки Марик сделал разрез в нужном месте. Звеньевой отчаянно материл товарища, но держался молодцом. Возможно, немалую роль сыграла половина бутылки текилы, выпитой залпом. Наконец, проклятый вэковский датчик был извлечен. Роба окончательно добили вылитые на рану остатки алкоголя. Кое‑как впихнув шефа на заднее сидение автомобиля, Марик сел за руль и проблуждал по безлюдной равнине до самого утра. На рассвете "Тойота" наткнулась на заброшенный блокпост. Дорогу пересекало заграждение из колючей проволоки с надписью по — английски "Осторожно. Заражение местности".