Евгений Шкиль – Стражи Красного Ренессанса (страница 50)

"Машенька, — с нежностью подумал Роберт, — зайчонок, тростиночка ты моя!"

Она стояла, опершись на косяк, обернутая в махровое полотенце, босая, с уже высушенными коротко стриженными каштановыми волосами.

— Если бы ты знала, милая, — сказал звеньевой, — какой гадкий сон мне приснился.

— Расскажи, — карие глаза девушки озорно блеснули, она сделала два шага по направлению к возлюбленному, — мне интересно.

— Слишком долго, — отмахнулся Роберт, — а закончился он просто ужасно. Будто ты занималась сексом с каким‑то хмырем.

— Правда? — Маша звонко засмеялась. — Ты перенапрягся, и с этим нужно что‑то делать. Придется мне тебя полечить.

Она игриво улыбнулась и легким движением руки сбросила на пол полотенце. Призывно виляя бедрами, девушка подошла к возлюбленному. Роберт мгновенно почувствовал острое возбуждение. Закрыв глаза, страж вдохнул полной грудью запах чистого тела — ее запах, коснулся ладонями маленьких аккуратных грудок.

— А ты уже готов, — полушепотом произнесла Маша, — я же говорю, ты перенапряжен.

Роберт поцеловал возлюбленную в низ живота, а потом девушка легким толчком повалила стража на кровать и села на него.

Постанывая, она ритмично двигала тазом, а он, задыхаясь, мял ее красивые грудки, чувствуя, как приближается к пику блаженства.

— Почему ты такой упрямый, — прошептала Маша, прильнув к Роберту и наращивая неистовую пляску страсти.

— Я? — выдохнул звеньевой.

— Разве ты не понимаешь, что у тебя нет другого выхода, — она поцеловала шею возлюбленного, куснула мочку уха, и зашептала, все ускоряя и ускоряя движения. — Нужно сотрудничать, дорогой, и у нас все получится.

— Ты о чем? — простонал Роберт.

— О том, что они непобедимы, — Маша коснулась языком губ Роберта и продолжила говорить:

— Они повелевают судьбами мира уже сто семьдесят семь лет, и будут повелевать ими во веки веков.

— Что ты такое говоришь, зайчонок, — взмолился страж, чувствуя что вот — вот достигнет пика, — не говори так, я люблю тебя… люблю… не говори… люблю… люблю тебя…

— А если от ста семидесяти семи отнять сто, то получится семьдесят семь, — прошептала Маша, обжигая горячим дыханием щеку Роберта.

— И что… — застонал он, прикрыв веки.

— А то, милый, что мне всего‑то семьдесят семь, — послышался дребезжащий голос, не Машин голос, — и я так молода! Я еще ой как молода!!!

Роберт открыл глаза и узрел восседающую на нем императрицу У Цзэтянь. Обвисшие, сморщенные груди, похожие на высушенные финики, тряслись в такт движениям похотливой старухи. Она скалилась, подвывая, и раскосые глаза ее излучали злое торжество. Волосы на голове стража встали дыбом.

"Без паники, — мелькнула мысль, — дыхание… дыхание… раз… два… раз… два…"

Но императрица с невероятной для ее возраста силой ударила Роберта в грудь костлявыми кулаками, и он задохнулся. Энергично вращая тазом, она прильнула к нему. Звеньевой почувствовал отвратительный запах старческого давно немытого тела. Она терлась о мужчину с неистовой яростью, а он не мог даже пошевелиться, словно невидимые цепи накрепко приковали его к кровати.

— Теперь ты мой! — победно проверещала У Цзэтянь и запустила ледяной язык в рот Роберта.

Вытаращив глаза, страж выгнулся и кончил болью. Адская судорога заставила одеревенеть непослушное тело. Язык старухи склизкой змеей заползал все дальше и дальше в глотку и далее по пищеводу вниз, к желудку. Роберт будто превратился в кусок полого почти сгнившего бревна, внутри которой ерзала холодная шипящая тварь. Нестерпимый вселенский ужас охватил его, и он закричал, проваливаясь в пустоту. Он падал в абсолютной тьме, без каких‑либо ориентиров. Он истошно вопил, содрогаясь в спазмах потустороннего страха. Он превратился в существо, неспособное контролировать себя. Он проиграл.

"Проиграл…"

Роберт лежал на жестком топчане в холодной камере. Вверху, защищенная стальной решеткой, ослепительно горела лампочка, к которой никак не могли привыкнуть глаза. Совершив над собой невероятное усилие, звеньевой повернулся на бок, к стенке. Теперь он не чувствовал злости, не чувствовал боли, не чувствовал страха, он вообще ничего не чувствовал. Он был выжат до последней капли.

"Проиграл…"

Как оказалось, трип длился четыре часа. Трясущегося Роберта окатили ледяной водой, кое‑как смыв блевоту с одежды, потом, стащив с кресла, швырнули на пол. Страж будто превратился в тряпичную безвольную куклу. Когда он услышал голос Леонарда Хосмана, то попытался поднять голову, найти мразь взглядом, но мышцы отказались слушаться.

— И это только начало, товарисч Крылов, — сказал агент, и голос его был равнодушно бесцветен, — завтра мы повторим процедуру. Завтра вы познаете еще больший ужас. Такой незавидной участи, конечно, можно избежать, начав сотрудничество. Только не думайте, что вы сумеете и дальше молчать. После четвертого укола, с началом распада личности, у семи из десяти подопытных развязывается язык, после пятого у девятнадцати из двадцати, и не было ни одного случая, чтобы хоть кто‑то молчал после седьмого укола, — Хосман подхихикнул. — Так что в ваших интересах пойти нам на встречу на взаимовыгодных условиях. Пока не поздно.

После назидательного монолога два бронированных бугая подхватили Роберта подмышки, вытащили его из труфорума и поволокли по бесконечно длинному коридору. Роберт не сопротивлялся, и его ноги безвольно бились о стыки на бетонном полу. Наконец, открыв одну из дверей, охранники бросили его на топчан.

"Проиграл…"

Страж понимал, что если он не смог сдержать Ужас и Тьму в первый раз, то тем более не сможет сделать это и в последующие. Отныне он будет падать все ниже и ниже, с каждой новой процедурой все более деградировать, превращаясь в послушного зомби. Звеньевой не хотел становиться боевым насекомым, а потому во что бы то ни стало необходимо придумать способ покончить с собой. Но сейчас сил не хватало даже на мыслительный процесс. Завтра… он непременно подумает об этом завтра…

Роберт закрыл глаза и провалился в забытье.

Когда Роберт открыл глаза, то обнаружил себя перед зеркальным небоскребом, устремляющимся в заоблачную высь. Страж огляделся. Он стоял на обочине широкой дороги, вдоль которой располагались разнокалиберные дома, такие же зеркальные, как и небоскреб, но высота их была ниже. Роберт вновь посмотрел с любопытством на архитектурного гиганта из стекла. Он заметил подъезд, но направиться к нему, чтобы войти, все еще не решался.

Где‑то за его спиной прокричала сова. Причем, судя по крику — это была не простая ночная хищница, а гигантская, с человеческий рост, а, может быть, и больше. Звеньевой вздрогнул и медленно повернулся. Сзади, напротив зеркальных домов, находился лес. Или, скорее, роща. Но дикая, совершенно запустелая. Только сейчас он заметил, что смеркается. И сгущающаяся мгла имеет особую силу. Она будто придавливает к земле, выворачивает наизнанку, вызывает странное необузданное желание рвать и крушить все на своем пути. Вновь послышался совиный крик. Сердце Роберта сжалось, и он почувствовал, как липкий страх скребется внутри, жаждет вырваться наружу и превратить человека в беспомощное и забитое животное. Из рощи медленно выползал клубящийся туман. Страж отступил на два шага. В молочной мгле послышалось хлопанье крыльев.

Роберта вдруг затрясло. Так его не знобило никогда в жизни, но он чувствовал, что бежать нельзя. Стоит ему поддаться ужасу — и все, невидимая птица настигнет и… жутко подумать, что будет после этого. Роберт начал отступать к небоскребу. Медленно. Шаг за шагом. Туман уже выполз на дорогу. Под его воздействием асфальт начал оплавляться, закипать, пузыриться, издавая отвратительные щелкающие звуки. Звеньевой чуть ускорился. Он уже был на ступеньках подъезда, когда услышал новый пронзительный крик ночной хищницы. Она, казалось, выражала свое недовольство тем, что жертва осмеливается сопротивляться. На какое‑то мгновение Роберту вдруг подумалось, что он совершает величайшее святотатство, пытаясь избежать своей участи — стать ужином для могучей птицы сумрачных просторов. Он посмотрел на медленно наплывающее молочное марево. Переливаясь, выкидывая щупальца, оно словно манило к себе и уже не казалось столь жутким как вначале.

— Великая честь… — прошептал страж не своим голосом, — великая честь для меня…

Но тут же левая ладонь почувствовала холод дверной ручки. Недолго думая, Роберт вошел в небоскреб.

Он оказался внутри просторного холла, стены которого были исписаны иероглифами. Звеньевой почти не знал китайского, а потому не мог понять, что они означают. В углах холла был навален всякий хлам: черепки, статуэтки, какие‑то обломки непонятного назначения, зонтики, куски бумаги и так далее.

Роберт увидел лифт и направился к нему. Внутри здания страж немного успокоился, но все же тревога не хотела полностью отпускать его. Где‑то снаружи слышалось громкое хлопанье крыльев. Он вызвал лифт и вошел внутрь. В кабине Роберт увидел кнопки. Странно: нумерация начиналась не снизу вверх, а наоборот — сверху вниз.

1 — Вход и Выход

2 — Три властителя и Пять императоров

3 — Ся

4 — Шан

5 — Си Чжоу

6 — Дун Чжоу

7 — Хань

Дальше Роберт не стал читать, он нажал семерку. Дверцы закрылись, где‑то внизу слабо загудело. Через какое‑то время звеньевой оказался в коридоре. Он шел по нему, ища взглядом кабинет директора. Ведь если ты приехал на этаж, то нужно обязательно найти главного на нем. Наконец, Роберт нашел дверь с надписью "Гао — цзу". Он вошел без стука.