Евгений Шишкин – Женское счастье (страница 8)
– Да, Кубыкин, – шепнула наконец Вера.
И он, словно бы воспринявший слова Веры как упрек, тут же полез к ней целоваться и хотел тут же проявить свою страсть. А потом, когда в комнате вспыхнул свет, он почему-то прятал от нее глаза. Но Вере было весело и отчего-то радостно на душе. Она никогда потом не пожалела, что произнесла эти два слова «Да, Кубыкин».
Ей было с ним всегда легко. Она не ревновала его, он не предъявлял к ней каких-то завышенных требований, даже несмотря на свою ворчливость; они умели ладить – и отсюда, с этого лада, народилась их любовь. «Бесспорно, – впоследствии скажет себе Вера, я люблю его! Люблю, даже несмотря на все его причуды».
Да и причуды были не катастрофические, скорее, потешные. В день свадьбы в первую брачную ночь, пока Вера снимала с себя белоснежные невестинские наряды, Кубыкин успел заснуть, начал храпеть… И Вера даже его не разбудила, прикрылась одеялом, сладко зевнула и тоже в мгновение уснула – без всякой первой брачной любви.
…А теперь Кубыкин был далеко-далеко. Он – в хлопотах, в копошне, возможно, с молотком в руках на строившейся даче. Она же – здесь, в санатории, в райском месте.
Вера лежала на кровати, точнее – валялась в полном безделье. Вязание окончательно заброшено, книжные страсти французской романистки не привлекали, мысли кружились, как ночные мошки возле огня, вокруг недавней встречи с Виктором в лифте. «Я еще не дорос до вас», – эти слова – будто елей на душу. Вера уже полуосознанно простила наглую «приставучесть» Виктора в первые курортные дни.
Она еще не признала этого и готова была по-прежнему ненавидеть его, однако… Однако в лифте этот вероломный пройдоха переродился чуть ли не в паиньку. Вера улыбнулась, еще раз вспоминая приятные слова в лифтовой кабине, – те, что касались ее улыбки…
Но тут же и вздрогнула, покоробилась: «Ну вот, здрасьте вам, пожалуйста!»
Это заснувшая Ольга напротив, лежа на кровати навзничь, стала храпеть. Ее ровный сап в какой-то момент переломился, и она затрещала на выдохе сырым храпом.
«Этого еще не хватало: дома – Кубыкин, здесь – она!» Кубыкин храпел почти всегда, и особенно, если выпьет с устатку водки, – выдавал ночью звучного смачного храпака, вот тогда Вера иной раз полночи ворочала его с боку на бок, бессонно жмурилась, бурчала и невольно дожидалась нового приступа мужниного оркестра.
«Интересно бы узнать: храпит ли он? Вряд ли. Он слишком… (Она долго подбирала точное слово, и наконец остановилась.) Он слишком утончен, чтобы так сифонить». Вера поднялась с кровати, неприязненно взглянула на открытый шумный рот Ольги и вышла на лоджию.
Господи! Вера раскинула руки.
Ах, какие чудные стояли дни! Какие удивительные вечера! Почти неколебимо солнечная погода утвердилась на побережье, лишь иногда короткой грозовой серостью застилось небо, обрушивалось кратковременным освежающим ливнем, омывая изможденный от жары пляж и брусчатку улиц, шебурша в субтропических кронах. А потом еще ярче, острее рассыпалось зеркальными бликами на волнах солнце, белело на каменных молах, серебрилось на влажно-зеленом газоне и листьях развесистых пальм, и опять чисто-голубой свод стерег хребты гор, или они его. К вечеру и небо, и горы мягко туманно тускнели, и с далекой недостижимой оранжевой пелены заката тянул легкий бриз, пляж и море смолкали, последняя чайка парила с вечерним дозором, и близкая ночь уже сияла синей звездой в небе, к которой изо всех сил тянулся тонкий, как юноша, остроконечный кипарис на пригорке близ водолечебницы. Санаторная публика меняла костюмы, в сумерках красивее, притягательнее становился загар женских ног, выразительной глубиной отличались глаза, таинственно-сладко и волнующе делалось на душе, и так хотелось влюбиться…
Справа, вдали, в отсветах закатного сиреневого багрянца простиралось необъятным разливом море, примолкшее, предсонное; слева, на востоке, под густой тенью наступающей темной южной ночи едва угадывались иззубрины гор; вверху, над ними, колеблющимся светом означились близкие созвездия; внизу, в прибрежной долине – раскиданы огни курортного поселка с яркими врезками рекламных вывесок; а ближе, на санаторной аллее, где, чередуясь с вихрастыми каштанами, горели фосфорические шарообразные фонари, гуляли разодетые люди, в основном – парами, и чаще всего – он и она.
Вере вдруг стало нестерпимо обидно: в такую отдохновенную пору, в такой изумительный вечер, – безвозвратный, ибо все в жизни единственно и в единственный раз! – она киснет в комнате, в застое, в самосозданной изоляции, с несносной, скучнейшей Ольгой и еще слушает впридачу ее сонное хрюканье, а не находится где-нибудь там, внизу, в свете огней, среди вечерних нарядов, в компании интересных людей и в потоке веселых беспроблемных разговоров. Как нерационально, оплошно, не в полный накал протекает ее отдых!
Нет ничего осудительного, если бы она с кем-то провела вечер на скамейке у моря, или – в ресторане, выпила бы там хорошего вина, – это не повредило бы лечению. Да и если бы поцеловалась с кем-то – что тут такого? К тому же здешние кавалеры к ней «сватались», только она их распугала своей несговорчивостью. Правда, до уровня Виктора они не дотягивали, но все же, все же…
«О! нет, – мимолетно подумала Вера, – теперь-то бы она бегом побежала на свидание к своему давнему танцору Игорю… Но что теперь Игорь, теперь бы она…» – ей не хотелось договаривать, в чем-то признаваться, но уже все мысли сорвались с Игоря на Виктора…
Вера опять вспомнила его: светлый костюм, искристый треугольник галстука на черном шелке рубашки; его извинительные, зачаровывающие слова в кабине лифта. Тут же она представила его в ресторане – с Ларочкой.
Музыка, цветные огни над эстрадой, серебро на бутылках шампанского, а они танцуют. Вера даже услышала в себе музыку ресторанного ансамбля (ту, под которую она танцевала с Игорем) – лирическую пронзительность гитары. Вера стала немножечко Ларочкой и, осторожно прижавшись теперь уже к Виктору, некоторое время плыла с ним в медленном танце, ощущая запах его одеколона, уют его руки, шорох прикосновений…
«Но нет, нет! Все это для Ларочки, не для нее! Кстати, когда уезжает эта мартышка? Кажется, она приехала сюда раньше меня. У Серафимы Юрьевны надо спросить. Она-то наверняка знает… Боже! Вечер-то какой! А я одна, как монашка, как затворница. Как дура! Глупая дура!»
Серафима Юрьевна на пренебрежительно прозвучавший, нарочито взыскательный вопрос Веры: «Когда у них кончится этот курортный спектакль?» – отвечала с охотою и детально:
– В один день уезжают. Она, Малыш-то, приехала его пораньше, но отсюда отправляются вместе. Она с администрацией договорилась еще на несколько дней. Домой уже телеграмму отправила, что вернется с отсрочкой, – тут Серафима Юрьевна слегка возликовала. – Невестушка-то! Хи-хи. Написала жениху, что процедуры продлены. Хороши процедуры-то! А вчера они в ресторан ходили. Уж так он с ней танцевал, уж такую музыку для нее заказывал – все посетители только в их сторону и смотрели…
О ресторанных похождениях Виктора и Ларочки Вера слушала с непроницаемым видом, но это была притворная поза: как никогда ей хотелось знать все, она готова была впиваться в любую деталь из рассказа неусыпной Серафимы Юрьевны.
– …Кутили они, значит, там кутили. А из ресторана он ее на руках вынес – и прямо в море. Купаться. Он в одежде, в костюме, и она в платье. Такую, говорят, купалку устроили, что Малыш-то и бусы потеряла. И смеялись на весь пляж…
Вера на миг представила, как Ларочку в выходном платье, расфуфыренную, с высокой прической, окунывают в море, – усмехнулась, подумала о том, что с его стороны это, по крайней мере, достойно того, чтобы оригинально и памятно повеселить женщину и публику.
Серафима Юрьевна приблизилась к Вере и, еще поумерив голос, спешила вычерпать себя до донышка:
– Мне известно, они каждый вечер ходят купаться нагишом. Туда, на дикий пляж, за последний сектор… Вот такие вот процедуры.
Сообщение о том, что Виктор и Ларочка уезжают из санатория в один день, Веру всерьез, крепко огорчило: у нее была маленькая надежда, ничуть не вероломная, а по-своему деликатная, скромная, – побыть с Виктором наедине хотя бы час, даже полчасика. Пусть он и такой-сякой, но он ведь для нее небезынтересен, да и слова, сказанные им при последней встрече, дурманили. Хотелось, чтобы для них нашлось продолжение.
Однако на пути стояла Ларочка – эта легкомысленная вертушка, – а может быть, и нелегкомысленная, а напротив – умная, расчетливая, хваткая женщина, на зависть и в назидание другим.
«Затворница» Ольга тоже ничему не удивлялась в поведении Ларочки.
– Ларочка здесь отдыхает, а отдых должен быть «полноценным». С мужем она еще наживется. Может, еще и слез нахлебается, а здесь…
На свой счет Ольга такого вольного поведения принять не могла, но насчет других размышляла открыто, просто: пусть люди делают, чего им хочется. Они сами себе жизнь выбирают и, если это не угнетает их, не противоречит внутреннему миру, – то и на здоровье.
– А ты сама разве так бы не хотела? – попробовала удостовериться Вера.
– Ой, что ты! Я бы и хотела, да так не смогла, – отвечала Ольга. Затем несколько помолчала, что-то как будто прикинула на тему о «легкомыслии некоторых здешних особ» и подтвердила: – Быть любимой, наверно, всегда неплохо… Да еще таким мужчиной… Конечно бы, я хотела… Но не создана… У каждого свои возможности, психология и здоровье. Да и кто меня на руки поднимет? Надорвется. Во мне больше восьмидесяти пяти…