Евгений Шишкин – Женское счастье (страница 10)
Порой Вере становилось несказанно страшно от его впивающихся губ: ведь следы останутся на теле! – но он был неукротим, ласково жесток, жаден и бесконечен, как нескончаемо было вино, – и целовал, целовал до исступления, до судорог и боли ее лицо, ее плечи, грудь, живот. Она лежала в вожделенной истоме на горячем песке, сгорая от горячего безумства его горячих безумных губ.
Проснулась Вера с испариной на теле. В комнате душно: Ольга опять закрыла на ночь дверь на лоджию, спасаясь от вообразимых простуд; но даже воспоминание об Ольге не перекрыло наваждения сна. Вера непонарошку всполошилась, принялась оглядывать себя, искать красные преступные отметины следов от ночных поцелуев: ведь на днях ехать домой – Кубыкин заметит!
Но даже когда пелена сновидения окончательно пала и обнаружилась действительность с зевающей на своей постели Ольгой, Вера еще долго жила ночным забытьем: то облегченно усмехаясь: следов-то на теле нет, то с сожалением вздыхая: все это «невзаправду»… В ванной она еще раз оглядела себя, будто старалась найти маленькую улику для действительности… И легонько поглаживала перед зеркалом исцелованное, натерзанное плечо.
Происшествие этого курортного дня хорошенько встряхнуло Веру…
Ветер несильно поддувал с берега, было солнечно, лишь иногда тени облаков передвигались по побережью. Море, к сожалению, штормило, и шум бурлящих волн разносился далеко по курортному поселку. Диктор на пляже десятки раз укорачивал смельчаков, особенно бесшабашных родителей, оставивших детей без догляда.
– Выйдите из воды! Быстро выйдите из воды!
– Уберите ребенка! Неужели не видите – шторм!
У самого берега вода была грязно-желтой, затем тянулась широкая светло-зеленая полоса, и лишь вдали простиралось привычного, густо-синего цвета море.
Волны тяжело накатывали на берег, ухали, дробились на брызги. Если волна не успевала сбегать с берега и ее настигала другая, то образовывалась белая стена пенистой взбудораженной воды, которая потом с ревом опрокидывалась, разбивалась, широко заливала пляж и с шумом утягивала береговую гальку.
– Сколько можно говорить?! Отойдите от воды! Отойдите! – взывал к благоразумию пляжный диктор. Но ослушники все равно находились.
Близилось время обеда, и Вера с Ольгой стали собираться с пляжа. Ольга, по обыкновению, боялась куда-то все время опоздать или что-то пропустить, не учесть из того, что дурно повлияет на режим и здоровье. В этот день, кстати, Вера, сколько ни искала глазами Виктора и Ларочку на пляже, не нашла. Когда же они с Ольгой двинулись к санаторию, то заметили, что у парапета стал толпиться народ.
– Что там такое? – крикнул кто-то с лежаков, наверх, тем, кто толпился у парапета.
– Какой-то смельчак заплыл. Теперь выбраться не может. Волны сносят.
Вера с Ольгой переглянулись и тоже влились в толпу, которая быстро росла: народ стекался с разных концов пляжа. Еще в первый момент, как только услышала «смельчак заплыл», у Веры екнуло сердце… Виктор! Конечно же, он! Он во всем отчаянный и смелый…
В море, в светло-зеленой полосе, весьма далеко от берега, в самом центре сектора, очень неблизко от болтавшихся на волнах красных ограничительных буйков, находился человек. Он плыл к берегу, и можно было разглядеть, как он усиленно гребет, выбрасывая вперед руки, но, казалось, нисколько не продвигается, а лишь поднимается и опускается на волнах. Местные пляжные спасатели с кругом в руках и веревками стояли на ближнем волнорезе, видно, что-то доказывали друг другу, но в воду никто не лез. Не слыхать стало и диктора, он, очевидно, тоже следил за происходящим и перестал выкрикивать запоздалые предостережения.
– Не выплывет! – кто-то пессимистично сказал в толпе.
– Ничего, вытащат.
– Вытащат и еще штрафу дадут.
– И правильно сделают! Нечего плавать, если запрещено.
– Не-е… Бесполезно. Такой случай я как-то раз в Ялте видел. Он с волн скатывается… Каюк ему!
– Чего спасатели смотрят?!
– А чего они сделают? Вон веревку бросают, а далеко. Не добросишь.
– Да хоть бы вертолет вызвали, что ли!
Иногда человека в море захлестывало водой, он исчезал с поверхности, и тогда люди на берегу замирали, голоса молкли. Но когда он вновь появлялся на гребне волны, все вздыхали с облегчением и опять начинали говорить.
Вере было странно, как-то страшно и дико стоять в этой беспомощной невинной толпе, которая следила, как барахтается в воде, выбивается из сил человек… Нет, не просто чужой незнакомый человек, а человек очень ей дорогой, единственный…
Толпа в округе продолжала напряженно гудеть:
– Выдыхается.
– Да не-е. На воду лег. Отдохнет и снова.
– Неужели утонет?
Все это продолжалось не одну-две минуты, а значительно дольше. Толпа волновалась, все чаще раздавались выкрики и призывы, но голоса заглушали падающие на берег волны и перестук прыгающей гальки.
– Пьяный он, что ли, поплыл туда?
– Кто его знает.
– Вон на берегу жена. У буны. Видишь, с ума сходит…
Услышав эти слова, Вера вздрогнула. Не отдавая себе отчета в том, стало ей спокойней или еще тревожней, она протиснулась ближе к парапету, приподнялась на цыпочки и у воды разглядела женщину в цветном сарафане, которая то вскидывала руки, то хваталась за голову, то порывалась в море и отчаянно отбивалась от людей, удерживающих ее. Вскоре рядом с ней появился врач в белом халате с кубическим чемоданом.
«Это не Ларочка! – радостно просквозило спасительной мыслью Веру. И лишь потом она успокоилась вполне: – Да и как может здесь оказаться жена Виктора? Что же это я, совсем с ума сошла?»
– Нам пора идти, – услышала Вера позади себя. Ее поторапливала Ольга.
– А человек? – спросила Вера с изумлением.
– Нам потом расскажут, что с ним было, – спокойно ответила Ольга.
Вера обернулась к ней, промолчала, но подумала: «Ну ты и вправду толстокожая, как бегемот…»
Но Ольга скоро нашлась, что ответить Вере на ее мысли…
– Просто я не люблю головотяпство… Сказано: не лезьте в воду, а они лезут…
– Да-да, сейчас пойдем, – машинально ответила Вера, ища взглядом женщину в цветном сарафане, которая металась по берегу. Там ее уже не было. Видно, врач увел куда-то. Да и, к всеобщей радости и облегчению, человек в море продвинулся ближе к берегу.
Вера снова почувствовала руку Ольги, та потянула ее за рукав.
– Пойдем. Он выплывет.
В столовой Вера все еще не могла прийти в себя. То ей мнился человек в море, то женщина на берегу, то она вновь переживала страх за Виктора. Ей стало проще и спокойнее, когда она наконец-то увидела его. Пусть он был как всегда с Ларочкой, но Вера очень обрадовалась ему. И едва удержала себя от желания встать, подойти к Виктору, поздороваться и, быть может, сказать несуразное: «Я так переживала за вас сегодня!»
Скоро, совсем скоро Вере уезжать с курорта; голубенький билет на самолет лежит в паспорте, все процедуры пройдены, и напутственные советы врача услышаны. А в конце разговора врач традиционно спросил:
– Как вы отдохнули? Есть ли претензии и пожелания к персоналу?
– Претензий к персоналу нет. Есть только претензии к самой себе, – улыбнулась на прощание врачу Вера.
Вчера покинула побережье Серафима Юрьевна. Как ни странно, без нее Вере стало пусто, появилась какая-то грустноватая брешь без ее быстрых морщинистых губ, суетливых востроносых, быстроглазых ужимок и простительно фальшивых зеленых камней в ее серьгах. Вообще Вере казалось, что отпуск пролетел безутешно быстро и несытно, как иной раз после стола: вроде бы ела, а встала и опять есть хочется, да и десерт обещали, но так и не принесли…
И все же скрасить напоследок обделенность и смутную тоску Веры мог Виктор. Вера долго увиливала от себя самой, скрытничала, не хотела всерьез и определенно признаться, что хочет, мечтает хоть несколько минут побыть с ним рядом. Она колебалась, «убегала» от себя, отмахивалась от своих мыслей, приструнивала: «Что за блажь? Глупости все это!» Но когда времени до отъезда оставалось удручающе мало, она, уже не ерепенясь, не показывая характер, заявила себе: «В конце концов я должна сказать ему хотя бы “До свидания!”. Что в этом такого? Должна! И скажу! Скажу, как “доброму знакомому”» (воспользовалась она его же словосочетанием).
Теперь надо было подкараулить Виктора, разумеется, одного, без этой… Ларочки. Вера частенько прохаживалась возле бильярдной, сидела на трибуне теннисного корта, задерживалась в галерее минеральных вод и вечером подолгу прогуливалась – без прикрытия Ольги – по аллее санаторного сквера в надежде наткнуться на Виктора. Она прикидывала, что ему скажет, какие слова сразу при встрече, какие – потом:
«Я скоро уезжаю. Хочу с вами проститься. И поблагодарить…»
«За что?» – скорее всего, удивится он.
«За вашу науку… И еще… Еще за то, что я вас немножко… немножко люблю…»
Она произнесла это внутри себя сбивчивым голосом и, тут же, испугавшись, замерла. Как же так? Неужели это правда? Но то, чего она боялась или принимала за сентиментальные наивные мечтания, вдруг открылось сейчас в этой непроизвольной фразе с полной очевидностью. Она будто оказалась на самом краешке жуткого ущелья, головокружительной пропасти, от взгляда в которую пьянит и обволакивает сладким страхом…
Но ведь это правда, сто раз правда! Она влюбилась. Пусть нелепой, безответной, недолговечной или еще там какой-то любовью, но это чувство никуда не деть, не избавиться, не укрыться, – ему лучше и приятнее подчиниться. «Я должна видеть его наедине! Хотя бы одну минуту!»