Евгений Шалашов – Смерть на обочине (страница 17)
– Леночка? А вы?
– А что я? Нужно быть полным дураком, чтобы пройти мимо своего счастья.
Глава девятая
Служебное совещание
Вчера сидел за столом, сервированным фарфором и хрусталем, общался с родителями будущей невесты, улыбался самой прекрасной девушке в мире, даже умудрился, когда родители отвернулись, чмокнуть ее куда-то пониже ушка и повыше шейки, а сегодня…
Сегодня стою около длинного стола в покойницкой, на котором лежит наша «находка», и наблюдаю за действиями господина Федышинского. Был бы здесь скелет или «свежий» покойник, право слово, было бы легче. Полусгнившие почерневшие останки куда неприятнее. Даже в субботу, когда мы рассматривали покойника возле дороги, было не так противно.
– Sic transit gloria mundi[23], – хохотнул доктор, заметивший мое состояние.
Не нужно учить латынь, чтобы перевести цитату. Слишком она известна. Знаю, рано или поздно каждый из нас превратится в нечто подобное, но сами мы такое не увидим.
Мог бы господин доктор и вчера осмотреть останки, выдать мне акт заключения, но статский советник тоже человек и по воскресным дням не работает. Вон, ручонки-то дрожат, а если дыхнет в мою сторону, то «выхлоп» перебивает запахи морга. Не знаю, чьи запахи убойнее – перегара или застарелых трупов? Вечером придется проветривать шинель и «подменку» не в сенях, а во дворе. Покамест же внимал словам доктора и делал небольшие пометки. А господин Федышинский устало вещал:
– Покойный – мужчина, от сорока пяти до пятидесяти лет от роду, рост – под три аршина, волосы – черные, с проседью, убит твердым предметом, наподобие металлического шара. Уж очень вмятина на затылке округлая. Это не топор, не кувалда. Пальцы, как я и предполагал, отрезаны позже, после убийства. Зубы покойного в хорошем состоянии, а это удивительно для его возраста.
– Михаил Терентьевич, вмятина на затылке одна? Нет ли еще чего-то? Переломов? Каких-нибудь следов борьбы? – спросил я.
– Если они и были, то теперь не скажешь, – хмыкнул доктор. – Про синяки да ушибы только господь бог ответит. Косточки – за исключением отрезанных, не сломаны, повреждений позвонков и ребер не вижу.
– Ясно-понятно, – вздохнул я. – Дядька-то, судя по всему, здоровый был, с таким справиться непросто. Невозможно сказать – была ли драка, в ходе которой человека убили, или попросту ударили сзади?
– Именно так, – подтвердил Федышинский. – О том сказать невозможно. Все, что мог сделать, сделал, все остальное – ваша епархия. Трудитесь, господин следователь, раскрывайте.
Я немножечко потоптался на месте, раздумывая – не найдется ли среди лохмотьев, оставшихся от нижнего белья, каких-нибудь подсказок? Превозмогая запахи и страх перед останками, подошел поближе.
– И какого рожна вы там высматриваете? – с раздражением спросил доктор. – Думаете, найдете нечто такое, что я пропустил?
Вечное недовольство врачей в отношении дилетантов, пытающихся давать советы. Улыбнувшись Михаилу Терентьевичу, пояснил:
– Бывает, на нижнем белье имеется бирка, какая-нибудь метка. Портной пришил, прачка.
– Помилуйте, Иван Александрович, какие тут метки с бирками? – замахал руками доктор. – Если они и были куда-то пришиты, то ничего не осталось, истлело. Прачка свои метки к вороту пришивает, к подолу, а тут ничего и нет. – Федышинский на секунду задумался, потом сказал: – А ведь ваши мысли, господин следователь, в правильном направлении идут. Я там кусочек ткани узрел, он слегка голубизной отливает.
– Голубизной?
– Ага, – кивнул доктор. – Я за свою армейскую бытность много подштанников распорол. У нижних чинов белье сероватое, простое, у обер-офицеров – белое, а у полковников с генералами – да и то не у всех, с голубизной. С голубизной – оно дорогое, то ли из Франции ткань везут, то ли из Англии. Стало быть, покойничек наш – человек небедный, если такое белье носил. А как по мне, наше белье гораздо практичнее и дешевле.
Хотел еще что-нибудь выпытать у доктора, но тот принялся меня выпроваживать:
– Иван Александрович, больше ничего не скажу, официальный документ позже пришлю. И не задерживайте меня больше. Вы человек занятой, но и я не баклуши бью. На сегодня дел много.
Ага, дел у него много. Можно подумать, не вижу, как Федышинский тоскливо посматривает в сторону своего письменного стола, на котором стоит некий предмет, прикрытый салфеткой? Контуры «косушки» вырисовываются четко.
Уже собрался уходить, но вспомнил, что едва не упустил важный фактор. Наиважнейший.
– Да, Михаил Терентьевич, удалось узнать, когда покойник был убит?
Тьфу ты, покойник убит. Но поправляться не стал.
– Если судить по разложению мышечных тканей да по червякам… – призадумался Федышинский. – Не раньше января, но не позднее мая. Скорее всего – февраль или март.
И на том спасибо. Прикоснувшись двумя пальцами к фуражке, обозначив уважение к трудам медикуса, пошел к выходу, чтобы не мешать человеку заниматься самолечением. За спиной услышал вздох облегчение и характерное звяканье. Мог бы, между прочим, и мне предложить. Уж не является ли господин Федышинский алкоголиком?
Теперь мой путь лежал в Городскую управу, к господину исправнику, у которого было назначено наше производственное совещание. В кабинете, кроме нас с Василием Яковлевичем, был пристав Ухтомский со своим помощником Фролом Егорушкиным. Фельдфебель, впервые в жизни приглашенный на такое важное мероприятие, сидел тихонечко, на самом краешке стула.
Разумеется, мне пришлось взять руководство совещанием на себя. Изложив приметы покойного, свои соображения по поводу кольца-печатки, выводы доктора о дорогом белье, сказал:
– Итак, господа, первая и пока главная наша задача – установить личность убитого. Проверить – не пропадал ли за минувший год человек, подпадающий под описание? Что там у нас по спискам пропавших без вести? Антон Евлампиевич, ваши соображения?
– В уезде – точно нет, – покачал головой старый служака. – Безо всяких списков скажу – за последние три года имеются три пропажи. Старик из Коротовской волости ушел зимой в лес за дровами, там и умер. Отыскали весной. Охотник пропал, но его тоже нашли, опознали по портсигару и ружью. Еще пропала старуха с внучкой. Ушли на болото за клюквой и не вернулись. Вот этих до сих пор не нашли.
Фрола Егорушкина пока никто не спрашивал, рано фельдфебелю соображения высказывать, поэтому наступила очередь исправника.
– В розыскных листах из губернии тоже ничего подобного не упомню, – сказал Василий Яковлевич. – Там все больше дезертиры да цыгане, беглые арестанты, имена и приметы известны. Сегодня же отдам приказ – составить подробное описание примет, отослать рапорт в Новгород, а оттуда сделают запрос в Санкт-Петербург, в сыскную полицию о потерявшихся и пропавших лицах. Ждем подтверждений из столицы или сразу начнем работать?
Господа полицейские посмотрели на меня. В принципе, можно и подождать. Но лучше начать сразу.
– Пока в столице и в губернии раскачаются, время пройдет, – покачал я головой.
– А оно у нас и так упущено. Сами знаете – если по горячим следам преступление не раскрыли, очень слабые шансы, что вообще его раскроем.
– Тоже верно, – согласился исправник. Посмотрев на меня исподлобья, поинтересовался: – Может, мне следует запросить помощи у столицы? Авось из Сыскной господин Путилин к нам своих агентов пришлют. Приедут, на раз-два убийцу отыщут.
Интересно все-таки прикоснуться к легендам. Читал я воспоминания Ивана Дмитриевича Путилина[24]. А он, стало быть, уже петербургскую Сыскную полицию возглавляет? Чудесно.
– Василий Яковлевич, на все ваша воля, – развел я руками. – Моя работа – дело открыть, улики запротоколировать, свидетелей да подозреваемых допросить, а потом материалы до прокурора довести. Расследование преступлений и розыск убийц – прерогатива полиции. Скажете – сыскную позвать, стану работать с сыскной. Не скажете – будем раскрывать вместе.
Коллежский асессор Абрютин задумался. Посматривая на нашего главного полицейского, я прямо-таки читал на его физиономии ход мыслей. Правда, кое о чем я знал, особо и догадываться не нужно. Вызвать специалистов из Сыскной полиции можно, но в этом случае все лавры по раскрытию преступления отойдут в Санкт-Петербург, а Василий Яковлевич очень хотел получить надворного советника – выслуга подходит, да и орден бы хотелось. Даже Станислав третий неплохо бы смотрелся рядом с медалями за боевые заслуги. На орденок имеется неплохой шанс благодаря трем раскрытым делам. Неважно, что они раскрыты благодаря судебному следователю, ведомства у нас разные, и отчеты идут параллельно. А вот сыскная, как и новгородская, подчиняется МВД. Если столичная полиция приедет, все раскроет, как тогда? Они ордена получат, а ему? Но, вероятней всего, ни хрена сыскари не раскроют, а дело так на нас и повиснет. Нет, вызывать подмогу означает признать собственную слабость.
– А давайте, ваше высокоблагородие, сами попробуем, – предложил пристав Ухтомский.
– Егорушкин, ты нам что скажешь? – посмотрел исправник на фельдфебеля.
Фрол вскочил, вытаращил глаза и громко, как и полагается отвечать начальству, сообщил:
– Думаю, ваше высокоблагородие, сами все сделаем. Вон, господин следователь расстарается, все и раскроет.
Вот, как всегда – устами младенца глаголет истина. Егорушкин далеко не младенец, но в некоторых вещах слишком наивен. Выдает «тайные» планы полиции. Пора мне в канцелярии исправника жалованье получать, как внештатному агенту уголовного сыска. Рублей двадцать-тридцать в месяц. Ну ладно, не корысти ради тружусь.