Евгений Шалашов – Смерть на обочине (страница 11)

И с Натальей Никифоровной не все гладко. Нет, пока позволяет пожелать ей спокойной ночи, но заявила, что в ноябре или в декабре – от погоды будет зависеть, как подмерзнет земля – намерена съездить к родственникам в Устюжну и объявить, что собирается выходить замуж. Потом, мол, напишет Литтенбранту письмо и даст согласие на замужество.

Наверное, так оно и лучше. Спать с одной женщиной и любить другую можно, но до добра это не доведет. А с квартирой как-нибудь разберусь. Пока хозяйка отыщет покупателя, то да се, что-нибудь подвернется. Или тут останусь. Посмотрю, кто станет моим новым хозяином.

Зато порадовал казначей, отваливший мне, помимо жалованья в пятьдесят рублей, плюс десять квартирных и пять разъездных, целых триста рублей. Оказывается, за хорошую работу следователю положены наградные! Сто рублей за дело кузнеца Шадрунова и двести – за раскрытие убийства Двойнишникова.

Еще одна хорошая новость. Председатель Окружного суда его превосходительство сообщил мне в приватной беседе, что он отправил в Петербургскую судебную палату представление о моем повышении. Должность «следователя по особо важным делам» в штате нашего суда вакантна. Правда, здесь имеется проблема: для «важняка» (это мой термин, не Лентовского) требуется стаж работы не менее трех лет, а у меня и полгода нет. Правда, Николай Викентьевич считал, что моих заслуг достаточно, чтобы чиновники из Судебной палаты принесли его ходатайство на подпись министру.

Новость хорошая, но преждевременно губу раскатывать не стоит, а радоваться тому, что имеется в наличии. Например, что сумею прокормить семью даже без помощи родителей.

Триста рублей, и от прежних двух жалований кое-что осталось, да маменькины лобанчики лежат нетронутыми. Расходов-то у меня мало. Я-то хотел себе новый мундир пошить, башлык заказать, а тут приходит посылка из Новгорода. Матушка, как чувствовала, что требуется сыночку. Прибыл не только башлык, но еще один мундир и даже теплый шарф с тремя парами шерстяных носков. Впрочем, здесь и чувствовать не нужно, знает и так. Не всю жизнь она была вице-губернаторшей и действительной статской советницей. Когда-то и коллежской регистраторшей была. Нет, вру. Родители поженились, когда батюшка титулярного советника получил.

Зато теперь у меня имеется «подменка». На те мероприятия, что требуют выезда, осмотров трупов и прочего, стану задействовать старый мундир, а для свиданий с девушкой имеется новый. Спасибо матушке!

Забавно. Теперь даже мысленно называю родителей Ивана Чернавского матушка и батюшка. Видимо, врастаю в новую реальность. И о той жизни стараюсь не думать. Начнешь думать – только хуже будет.

Недавно все-таки решился – написал письмо родителям, обрисовал ситуацию. Мол, встретил девушку, гимназистка седьмого класса, родители, как заказывали – не богатые, но и не бедные, из потомственных дворян, отец занимает важный пост, в перспективе – статский советник. Хорошо бы в конверт фотографическую карточку вложить, но ее нет. Я-то свою уже Леночке подарил, а она тянет. Не исключено, что у нее попросту нет двух рублей, что берет господин Новиков в своем ателье. Денег девчонке предложить, что ли? А еще лучше – уговорить Леночку сфотографироваться вместе. Но это можно лишь тогда, когда она официально станет моей невестой.

Сходить, что ли, в полицейский участок, проверить – нет ли чего интересного? Сказано – сделано.

В полицейском участке помимо пристава и двух городовых наличествует девушка, скромно сидящая в уголке, и мужчина купеческого обличья, вальяжно развалившийся на стуле для посетителей.

Девушка одета бедновато, но чистенько, а из всех украшений – здоровенный фингал под глазом. И что здесь такое? На родственников граждане не похожи. Хозяин и прислуга?

Чтобы не мешать, кивнул и тихонечко прошел за невысокий барьер, за которым восседал пристав.

Антон Евлампиевич наблюдал, как Фрол Егорушкин записывает показания купчины.

– Я с этой лахудрой о двух рублях договорился – дороговато, но ничего, а она у меня десятку стащила, – сообщил купец. – Деньги сполна заплатил, проснулся, а эта стерва в моем бумажнике шарит.

– Врет он все, – огрызнулась девица. – Пять рублей обещал, а дал только два. Я взяла свое. А сдачу потом бы отдала через Анастасию Тихоновну.

Ну ни хрена себе! Я-то, человек наивный и доверчивый, полагал, что в Череповце нет проституток. Не потому, что горожане казались суровыми пуританами, а в силу малочисленности населения. Три тысячи – откуда бы проституткам-то взяться? А вот, поди ж ты. Еще любопытно – собиралась отдать деньги через Анастасию Тихоновну, хозяйку «Англетера». А мне-то гостиница показалась респектабельной. Впрочем, одно другому не мешает. Уж насколько была респектабельная гостиница «Россия» в советское время, но и там хватало своих путан и шлюх, калибром пониже.

Но пять рублей – не дороговато ли?

Проституция, насколько я помню, в Российской империи не запрещена, но должна находиться под контролем городского самоуправления. Городская управа должна озаботиться и о медицинском контроле, и о порядке «работы» девушек с «низкой социальной ответственностью».

– Да я тебе, сучка, глаза выдавлю! – вскочил купец со своего стула и кинулся к девушке.

– На место! – рявкнул я, оказавшись между потерпевшим и его обидчицей.

Кажется, немного не рассчитал. От моего рыка не только купец присел, но и полицейские опешили. Надеюсь, девица лужу не напустила?

Чем хороша должность судебного следователя в царской России, так это тем, что он сам решает, брать ему дело или нет. Убийство, разбой или кража – тут не отбрешешься, а с мелочовкой, вроде этого случая, хозяин – барин. В данном случае я вполне мог бы пожать плечами и сказать – сами, мол, разбирайтесь, полиция записали бы показания купца и проститутки, девушку отвели бы под конвоем городового в мировой суд, а тот бы влепил ей… Да, сколько бы девушке влепили? Сколько бы ей дали за кражу десяти рублей? Наверное, не больше недели. А если бы здесь действовали законы моей России, то пристав сейчас написал бы отказной материал, за незначительностью ущерба[19].

– Сядьте на свое место, – уже более мягко сказал купцу, помогая ему присесть на стул. Посмотрев на девушку, открывшую от изумления рот (лужи нет, молодец!), спросил:

– А вы, заблудшее создание, как вас по имени?.. Не собираетесь жалобу подавать?

– Ваше благородие, Стешке-то на что жалобиться? – подал голос Фрол. – Получила по мордасам, так за дело.

На листе бумаги, лежащем перед помощником пристава, заполненном наполовину, красовалась здоровенная клякса. Не из-за моего ли окрика?

– За то, господин фельдфебель, что клиент причинил ей легкие телесные повреждения, – сообщил я, потом добавил: – К счастью, не повлекшие расстройства здоровья.

– А разве я могу жалобу подавать? – с удивлением поинтересовалась Стешка.

– Законы Российской империи защищают всех подданных. В данном случае вы понесете наказание за кражу, а ваш, скажем так, клиент, должен быть наказан за самосуд. Бить по лицу женщину, неважно, кто она такая – очень нехорошо.

– Э, господин хороший, не знаю, как вас звать-величать, – опять встал со своего места купец. – Какой-такой самосуд учинил? Где это вы женщину видите? Я ж говорю – десять рублей она у меня украла. С деньгами убежала бы, если бы не проснулся.

– Милейший, а почему вы мне сразу хамите? – вежливо спросил я. – Что это за тон такой? Вы в чинах разбираетесь? Не видите эмблемы ведомства? Напомнить, как следует обращаться к государственному служащему, состоящему в чине коллежского секретаря?

Купец порывался открыть рот, но я его осадил:

– Еще хочу вам сказать – я сейчас обращаюсь не к вам, а к девушке. Настанет ваша очередь, дам и вам слово. А пока сядьте и помолчите.

Купец, упав на свое место, вытаращил глаза и часто-часто задышал. А я опять повернулся к девице.

– Так что надумали? Станете подавать жалобу или нет?

– А что толку-то, жалобу подавать? – хмыкнула девица. – Все вы тут одним миром мазаны.

– Почему это – что толку? – удивился я. – Я сейчас показания с вас сниму, а потом господин купец к мировому судье пойдет. А вот за то, что, по вашему мнению, мы здесь одним миром мазаны – вы с клиентом к судье на пару и пойдете. Не нужно здесь Сонечку Мармеладову изображать.

– Сонечка Мармеладова под купцов не ложилась, – усмехнулась девушка.

Ишь ты, какая образованная! Достоевского читала. Вспомнилась одна девушка, которую безвинно осудили за убийство купца, но проявлять собственную начитанность не решился, не то место[20].

Купец, видимо, обиделся на меня за неуважение к своей персоне. Встав без разрешения, снова заговорил:

– Вот что, ваше благородие, – насмешливо заявил он. – Молоко у вас еще на губах не обсохло, чтобы меня, купца первой гильдии Кузьмина, да кавалера, к мировому судье вести. Я по Шексне и Волге зерно гоняю и вас всех два раза куплю и три раза продам.

Дать, что ли, купчине в морду? Или Фрола попросить? Нет, нельзя.

– Антон Евлампиевич, – обратился я к приставу. – Будьте добры – определите господина Кузьмина в камеру. Пусть купец первой гильдии и кавалер до утра посидит, подумает о своем поведении. И языком лишнее не мелет. А там подумаем – по одной статье дело открывать стану или по двум. Если купца обвинить в неуважении к государственным служащим, можно годика на два упечь.