Евгений Шалашов – Призраки Черного леса (страница 40)

Был, разумеется, риск, что дата попадется на глаза кому-то, кто видел ее на поясе у жандарма, но это маловероятно. Приглашать в гости герцога Силинга со свитой я не собирался, а если он сам пожалует — тут уже все равно. К тому же, кроме клейма мастера, на клинке никаких опознавательных знаков не было, и доказать, что именно я убил хозяина, а не купил, будет затруднительно.

Уже в который раз поймал себя на том, что стал более осторожным, нежели раньше. Пару месяцев назад я бы не брал это в голову. Что мне ссора с герцогом, пусть и владетельным? Одним врагом больше, одним меньше. А теперь я отвечаю не только за себя, но и за свою юную жену — пусть мы до сих пор и не венчаны.

Если бы не находка, еще один день можно было считать потерянным. И сколько еще таких дней? Как ни крути, но старика одного не бросить. Стало быть, придется ждать, пока он не встанет на ноги, ну, а потом уже одному отправляться в глубину леса, оставив Томаса. Пусть выздоравливает, присматривает за лошадьми, пока я вспоминаю пешую молодость. Гневко конечно же будет против, но ему сквозь чащобы и бурелом не пройти. Мне тоже не в радость бить ноги, но придется. А маршрут выберу простой — от того места, где нашел кирасу, все прямо и прямо. Если за полдня ничего не найду, вернусь обратно. Заночуем, а наутро — домой!

Остаток дня я провел бестолково. Опять походил по поляне, посмотрел на место находки, поискал тропинки — хотя бы кабаньи, но ничего не нашел. Даже поспал несколько часов. Потом опять бродил туда-сюда, рубил деревья, собирал хворост.

Солнце уже стало клониться к земле, уходя куда-то за лес, проснулся Томас и попытался дотянуться до котелка. Молодец, даже и не подумаешь, что вчера собирался помирать, но шевелиться ему рановато. На сей раз Томас осилил полкотелка воды, но от еды отказался. Я не настаивал. Не потому, что самому мало, а потому, что организм сам подскажет — хочет он есть или нет. Зато разрешил-таки старику говорить, а не то уж совсем извелся.

Томас пытался начать с пространных извинений. Видите ли, стыдно ему, что сам себя подстрелил, а теперь господин должен его лечить.

— Томас, ты уже извинялся, хватит, — оборвал я речь старика. — Расскажи лучше, где ты стрелять научился?

— Я с господином Йоргеном — с тем, у которого Зарко-цыган кобылу увел, — кампанию в королевстве Ботэн отвоевал, — похвалился старик. — Отец господина Йохана — господин Ансельм, рыцарь-баннерет, в бой целое копье выводил — пятнадцать всадников и тридцать пеших. Людей у него не хватало, он слуг на войну брал. После той кампании господин Ансельм без ноги остался, половину копья перебили. Я сам не знаю, как жив остался.

— А его сын, Йохан Йорген, был уже простым рыцарем-бакалавром? — уточнил я.

— Господин Йохан не мог собрать копья, а наемники были не по карману, — вздохнул Томас, словно сам он был обедневшим рыцарем. — Господин Йохан под значком барона Тальберта служил, хотя не считался его вассалом. Барон не раз предлагал господину Йохану породниться — отдать фрейлейн Кэйтрин замуж за сына, но тот отказался. Он посчитал, что барон недостаточно знатен. Йоргены — родственники герцогов Силингов, хотя и не титулованные, а Тальберги получили баронство два поколения назад.

Вон как! Значит, не Тальберги отказались женить сына, как думала Кэйт, а Йоханы не захотели выдавать дочку…

— Томас, а почему герцог не захотел помочь семье Йохана? Я слышал, что от денег покойная фрау Йорген отказалась, а потом, после ее смерти, почему он не захотел помочь Кэйтрин?

— Почему не хотел? Хотел. Герцог даже прислал людей, чтобы забрать фрейлейн Кэйтрин в Силинг, но та в лесу спряталась. Велела нам с Курдулой сказать — мол, молодая фрейлейн ушла, а куда — неизвестно. Люди герцога покрутились по Вундербергу, покрутились, да и уехали. А фрейлейн сказала, что от родовой усадьбы она никуда не уйдет, умрет рядом с ней. Может, потом фрейлейн и пожалела.

Я хотел расспросить старика, как же так получилось, что о существовании дочери рыцаря все забыли, но тут подал голос гнедой. Гневко что-то учуял раньше меня и теперь подавал сигнал. Вздохнув, я полез в доспехи.

Оседлав жеребца, принялся взводить арбалеты. Томас, наблюдая за мной, чуть не плакал. Но что тут поделаешь — плачь не плачь, а толку от него сейчас никакого, с одной рукой даже арбалет не взведет.

Уже собравшись прыгнуть в седло, услышал ржание — на слух, это была кобыла, и в ее ржании было что-то знакомое…

— И-го-го! — радостно отозвался Гневко.

«Кажется, война отменяется», — с облегчением подумал я, но арбалет приготовил, заработав укоризненный взгляд гнедого — мол, свои идут, чего ты вооружаешься?

— Посмотрим сначала, — объяснил я коню. — А если там не только свои, но и чужие?

Гневко спорить не стал, ударив копытом, — мол, чрезмерная осторожность — это тоже нехорошо, но пусть будет по-твоему.

Из леса на нашу стоянку выезжала кибитка, которой правил наш конокрад, а сзади трусила гнедая кобылка. Увидев Гневко, радостно заржала. Если бы могла — кинулась бы на шею.

— Э, ромалы, заждались меня? — радостно выкрикнул Зарко, спрыгивая на землю. — Я вам лекарку привез!

Глава 10

Возвращение блудного конокрада

Если кто-то считает, что мне стало стыдно, он ошибается. В возвращении конокрада чувствовался какой-то подвох. Мне казалось, что цыган вернулся не по доброте душевной, а из-за чего-то другого. Какая ему корысть? Сам же герой дня соскочил с козел и, как ни в чем не бывало, подбежал к Томасу:

— Жив, старый?

— Приперся, ворюга? — ощерился конюх. — Кобыла обещанная где?

— Э, рома, кобылу еще украсть надо! — возмутился цыган. — Я и так ради тебя ночь ехал, день ехал, успеть хотел. Лучшую лекарку привез! Э, да что с тобой говорить, пердун старый, — махнул рукой цыган и, обернувшись ко мне, расплылся в белозубой улыбке: — Не рад, баро? Решил, что сбежал цыган, коней украл, да? Зачем нехорошо думал?

— А что я должен был думать? — пожал я плечами. — Мог бы предупредить, что уходишь.

— Будить не хотел, — обезоружил меня цыган. — Ты спишь — хорошо спишь, как ребенок, сны смотришь, а старый стонет. Я старого потрогал — горячий весь, хошь лепешки на лбу пеки. Понял, быстрее ехать нужно, лекарку везти. И кибитка нужна — нельзя старого в лесу оставлять. Не сердишься, что коней увел?

— Правильно сделал, что увел, — похвалил я цыгана. — А как не побоялся ночью по лесу ехать?

— Привычный я, — подмигнул Зарко. — Коней в ночи воровать всегда легче, чем при солнце. И кони бегут легче, если им страшно. Семь лошадей — хорошо, одна везет — шесть отдыхают, к полудню в таборе был. Потом лекарку искал, коней прятал, снова сюда. Но кибитка тяжело едет, медленно.

Многословие действовало на нервы. Пытаясь остановить словоизвержение, пока оно не переросло в словесный понос, я довольно невежливо перебил:

— Ладно, потом доскажешь. Лекарка-то твоя где?

— Пока мужчина не позовет, женщина не придет, — гордо сказал цыган, повернулся к кибитке и что-то сказал по-своему. Потом уже снова мне: — Папуша только свой язык понимает. Но ты, сделай милость, не говори по-цыгански, не позорься. Смех смехом, а ей старика лечить.

Я представил себе знахарку — или, как говорит цыган, лекарку — в облике старой ведьмы, страшной, как война с кочевниками, но из кибитки выскочила молодая особа, совсем не похожая на цыганку, — курносая, с длинными русыми волосами. Без платка — стало быть, незамужняя. От цыганского в девушке только невероятное сочетание богатства и нищеты — длинная юбка из бархата, рваная блузка, босые пятки и коралловое ожерелье в четыре нитки, золотые серьги с рубинами, а на руке — золотой браслет. Улыбнувшись (надеюсь, что мне!), Папуша пошла к раненому. Осмотрела, ощупала руки и ноги, сняла повязки, одобрительно поцокала языком, снова перевязала и, обернувшись к Зарко, что-то ему сказала, а когда тот начал оправдываться, выдала ему некое пожелание.

— Что знахарка-то сказала? — поинтересовался я.

— Говорит — зачем ты меня в такую даль тащил? Мол, у старого гаджо все хорошо, почти выздоровел, дня через два встанет, через неделю будет бегать, как сивый мерин.

— Еще я сказала — дурак он старый, — вмешалась в разговор Папуша.

Я посмотрел на Зарко, покачал головой:

— Говоришь, лекарка лишь по-цыгански знает? Ну-ну…

— Эх, баба, — сплюнул цыган и пошел к кибитке. Вытащив из-под облучка кнут, махнул им, прищелкнул, словно бы проверяя, а Папуша, вместо того чтобы кричать или убегать, покорно повернулась, стягивая через голову блузку. Убрала волосы, приготовившись к наказанию. Постаравшись быстрее отвести взгляд от обнаженной спины, я успел увидеть на ней багровые полосы старых шрамов.

— Отставить! — рыкнул я на цыгана, а тот, уже изготовившись для удара, приоткрыл рот от удивления:

— Ты чего, капитан?

— Положи кнут на место! — приказал я.

Зарко, не убирая кнута, пытался меня вразумить:

— Внучка она моя. Нельзя внучке такие слова дедушке говорить — нельзя позорить! Если не выпорю — от людей позора не оберусь!

— Я сказал — положи, — мягко попросил я, похлопав рукой по эфесу. — Не уберешь — без кнута останешься…

Зарко что-то буркнул сквозь зубы, но кнут убрал. Папуша, немного постояв, поняла, что бить ее сегодня не будут, принялась одеваться. Наверняка, оставшись без свидетелей, цыган выпорет внучку, а помешать я этому не смогу. Но бить на глазах, да еще кнутом — не позволю.