Евгений Шалашов – Призраки Черного леса (страница 42)

— Как ты людям врать умудряешься, если врать не умеешь? Сам же в своем вранье запутался.

— Так все просто же! — радостно сообщил цыган. Утвердив шляпу на лоб, чтобы она закрывала ссадину, сказал: — Я людям вру, а они знают, что вру, но все равно верят. Любят гаджо, если ромалы им врут, доверчивые они. Ты один попался, на слово не веришь. Так как ты узнал, что я у Курдулы был?

— Ты мне про какого тут старичка плел? Домовой к тебе в кибитку пришел, в табор? Где это видано, чтобы брауни от своего дома далеко отходили?

— Так это брауни был? — состроил удивленную рожицу Зарко. — То-то я понял, что старичка этого слушаться надо. Ай да я! Не послушал бы брауни, мне бы удачи не было.

«Кар тебе в сумку, чтобы сухари не мялись!» — мысленно пожелал я конокраду. Но вслух говорить не стал, потому что так до сих пор не понял — почему пожелание пениса в сумке считается ругательством? Вслух же сказал:

— В общем, чтобы завтра ноги твоей здесь не было!

— Не гони меня, баро Артаке, — сложив руки на груди, сказал Зарко. — Если сам дедушка домовой приказал — не могу я тебя бросить. Удачи не будет, как жить стану? У меня, помимо Папуши, две правнучки на выданье. Кто их замуж возьмет, коли баро удачи не будет? Хочешь, поклянусь, что больше врать не буду?

— Тьфу ты, — не выдержал я. Опять ведь врет! И он знает, что я знаю, что врет он о том, что больше не станет врать… Точно, утоплю я когда-нибудь этого вруна. Дожил до старости, а ведет себя как подросток.

У костра между тем хозяйничала Папуша. Мурлыча себе под нос какую-то заунывную песню, девчонка закатывала в золу глиняные шары. Увидев меня и Зарко, заулыбалась и что-то затрещала.

— Говори, чтобы баро Артаке понял, — обреченно махнул рукой цыган.

— Я деду говорю — старому гаджо мяса поесть нужно, — пояснила Папуша. — Он крови потерял много, обязательно надо мяса поесть.

Я понял, что за блюдо печется. Посмотрел на Томаса — старик опять спал, — покачал головой. Если лекарка говорит — надо мяса поесть, — пусть поест. Вот я точно это мясо есть не стану!

Я принялся готовить себе кашу. Пока варил, глина стала как обожженный кирпич и Папуша начала разгребать золу, выкатывать шарики из костра, подталкивая их к деду.

— Проснись, старый, ужинать станем, — потряс Зарко раненого за здоровую руку.

— О, как пахнет-то вкусно! — сказал Томас, учуяв ароматные запахи. Втягивая в себя воздух, старик с шумом проглотил слюну. — Мяском свеженьким потянуло. Никак, кролика запекали?

Зарко раскалывал шарики, выковыривал их содержимое и раскладывал по широким листьям того же лопуха.

— Вот, старый, это тебе, — вручил цыган Томасу лопушок, как вручают королевское блюдо.

Томас принялся за еду, старательно смакуя и обсасывая каждую косточку. Покончив с одним лопушком, принялся за второй.

— Молодой кролик-то, нежный. Кости маленькие совсем — крольчонок, не иначе, — приговаривал Томас.

Зарко, поедая свежее мясо, только переглядывался с внучкой да иногда что-то с улыбкой ей говорил. Может, смеялся над Томасом или надо мной. К счастью, дед с внучкой не настаивали, чтобы и я насладился народным цыганским блюдом, и я, вдыхая изысканный аромат, молча давился подгоревшей пшенкой, которую перед варкой опять позабыл окатить крутым кипятком.

Томас наелся раньше других, улегся на спину и с довольным видом спросил:

— Кроликов как ловили? Силки ставили?

— Силки, — поспешил я ответить, показывая Зарко кулак. — Твоя врачевательница — она мастерица не только лечить, но и кормить. И ловить…

Ежиков, которых все дружно ели, ловить непросто. Они только выглядят медлительными, но бегать умеют. А девушка — молодец. Сбегала в лес всего-то на полчаса, наловила и приготовила.

Сам я ничего против ежей не имею. Наоборот, всегда забавляли фыркающие зверьки, сворачивающиеся и выставляющие иголки. Не осуждаю цыган — им так часто приходилось скрываться в лесах, голодать, что печеные или тушеные ежики стали для их народа тем же самым, чем для нас являются штрудели или сосиски. Если буду очень голодным, съем и ежа. Наверное, если поголодаю подольше, съем даже крысу. Но если есть выбор — слопать несчастного и очень вкусного ежика или наесться невкусной пшенной каши — выберу кашу.

— Молодец, девочка, хорошо приготовила, — похвалил старик лекарку.

Та зарделась, а Зарко вроде бы недовольно глянул на старика — не принято у цыган хвалить своих женщин, но в то же время было заметно, что похвала внучке ему приятна. А ведь любит он свою внучку, очень любит.

Посмотрев на косточки, лежащие около Томаса, я вспомнил о Шоршике:

— Папуша, ты кота не видела?

— Видела, — откликнулась девушка. — Он у могилы кого-то ловил.

— Мышкует, — сыто отозвался Томас.

Мышкует — хорошо. И коту развлечение, и нам забот меньше. Но я почему-то забеспокоился о коте. Вдруг заблудился? При мысли, что кот может заблудиться, стало смешно. Кошки, если нужно, не по одной сотне миль проходят, чтобы домой прийти. Но все равно надо сходить посмотреть — где он там? Не зря же брауни отправил ко мне своего любимца.

Кота искать не пришлось. Словно почуяв, что о нем говорят, Шорш вышел откуда-то из травы, таща в зубах что-то странное и большое, едва ли не с себя ростом. Хвостатику было тяжело, но он не позволял себе отдыхать. Остановившись в нескольких шагах от костра, Шоршик выпустил добычу из пасти, поставил на нее лапку и закричал пронзительно и противно, словно был не домашним любимцем, а диким котом.

Вначале мне показалось, что это птица, но, подойдя ближе, увидел, что кот притащил здоровущую серую крысу! Нет, я слышал, что бывают огромные крысы, но всегда относил это за счет буйного воображения или преувеличения.

Зарко поднял кошачью добычу за хвост, присвистнул:

— Фунта на три потянет!

Представив, каково тащить в зубах треть собственного веса, я поразился упорству Шоршика. А зачем он ее притащил? Показывал трудолюбие?

Я вспомнил историю, происшедшую в моем далеком детстве: однажды наша семья праздновала день рождения дядюшки Николя, которого обожали и дети, и взрослые. К старику выстроилась очередь, чтобы вручить подарки. Луиска, любимый кот дядюшки, долго присматривался к вазам из горного хрусталя, дорогому оружию, золотым украшениям и прочим, с его точки зрения, странным вещам, неодобрительно мотал хвостом. В конце концов кот куда-то убежал, а вернувшись, торжественно положил к ногам старика свежую мышь!

Улыбнувшись воспоминаниям детства, я перевел взгляд на обеспокоенного цыгана:

— О чем задумался? Думаешь, много таких в лесу?

— Крысюки по одному не ходят, — глубокомысленно изрек Зарко, раскручивая за хвост монстра и зашвыривая подальше. Обтерев руки о штаны, предположил: — Наверное, эти твари рыцаря и обглодали.

Я промолчал. Зачем проговаривать вслух очевидное? С крысами связываться не хотелось, но что теперь делать. Зато разрешилась моя загадка — почему останки рыцаря не были растащены по всему лесу.

Мы сегодня не стали обсуждать будущий поход, а легли спать. Нужно выспаться, завтра все и обсудим, на свежую голову.

Сегодняшней ночью плащ, брошенный на землю, казался твердым, а седло, подложенное под голову вместо подушки, — жестким. Захотелось вернуться, забраться в собственную постель, чтобы под боком уютно сопела Кэйт. Странное чувство. За двадцать с лишним лет странствий и войн легко расставался с мягкими постелями и прекрасными женщинами, меняя их на подстилку из елового лапника. Старею. Ну что же делать. Вечно молодым оставаться нельзя, да и не нужно. Меня мой возраст устраивает, молодую жену (ладно, пока еще невесту!) — тоже. Мне бы положено иметь дочку такого же возраста, что и Кэйт, искать ей хорошего жениха, а то и присматривать за внуками. Всю жизнь твердил, что муж и жена должны быть одного возраста, а что же теперь? А теперь стоит прикусить язычок и помалкивать. На сколько лет меня хватит, как мужчине, не знаю, но чего наперед загадывать?

Мысли неслись вскачь, прежде чем выстроиться в стройную систему. Думал, чем же я стану заниматься, вернувшись домой? Жить, как положено хозяину поместья, я не смогу, а читать книги и собирать оружие — этого мало. Что бы сказал мой университетский приятель и собутыльник Енот по этому поводу? Никакой умной фразы вспомнить не смог, зато пришла идея — куда можно потратить часть денег, а заодно и найти применение самому себе. А не основать ли мне университет, где будут преподавать семь свободных искусств?

Начал вспоминать эти самые искусства. Чему там учили? Кажется, на младшем факультете, как там его? — facultas artium, нас пичкали грамматикой, риторикой и логикой. По завершении тривиума я даже защищал магистерскую диссертацию. О чем она — я не помнил, зато прекрасно помнил, как после защиты мы вместе с пьяными профессорами гоняли университетских стражников, а наутро чудовищно болела голова.

Чему учили на старшем факультете, не помнил совсем. Даже не помню, на кого я учился — не то на доктора богословия, не то на доктора медицины. Всю учебу поглотил пьяный угар, загулы по женщинам, дуэли. Скорее всего, подался бы в вечные студенты — ваганты, кочевал бы из Лютеции в Верону, из Загреба в Ладогу и в конце концов замерз под забором или погиб в пьяной драке, если бы мои родственники не отправили меня в лагерь наемников на перевоспитание.