Евгений Шалашов – Особое задание (страница 3)

— Какие именно? — заинтересовался Кедров.

— Первый — как меня опознали? Второй — зачем это надо?

Наверное, первый вопрос интересовал меня больше. Второй... Ну, у начальства свои причуды.

— Товарищ Аксенов, или можно просто Владимир?

— Можно, Михаил Сергеевич, даже можно на «ты». Единственное, чего не люблю, так это когда меня Вовкой называют. Но для вас сделаю исключение.

— Опознали вас просто. В Вологде, в штабе 6 армии, вас очень внимательно рассмотрели, сделали хороший словесный портрет, переслали по телеграфу. Вагон ваш известен, людей, подходящих под описание немного. Теперь по второму пункту. Здесь тоже все предельно просто. Мы набираем новых сотрудников в совершенно новую структуру. Поэтому мне просто хотелось посмотреть, как они себя ведут. Откровенно, сам я редко выезжаю на подобные мероприятия, но сегодня отыскалось немного времени, решил съездить сам. Признаюсь, вы доставили мне массу удовольствия! Я сейчас не о том, как вы возили этих дураков мордой по асфальту. Могу сказать, что вы первый, кто отказался немедленно сесть в машину, не поддался на уловку, потребовал предъявить документы. Очень похвально, что вы проявили такую бдительность. Обычно, провинциальные чекисты верят на слово своим московским коллегам.

Я только смущенно развел руками. Что тут поделать, если меня учили, что в нашем деле принцип презумпции невиновности не действует, и следует исходить из того, что пока вы стопроцентно не убедитесь, что ваш собеседник тот, за кого он себя выдает, он ваш потенциальный враг. Применительно к двадцать первому веку — противник, но что это меняет?

— Да, товарищ Аксенов — мне теперь уже не хочется звать вас просто по имени, а отчество не запомнил, извините, почему вы не задаете вопросы, касающиеся вашей новой работы?

— Я кошку вспомнил, которую сгубило любопытство. К тому же, — кивнул я на спину шофера. — Вас я знаю, но ваш водитель для меня посторонний человек. Как я полагаю, вы соберете всех нас и там уже начнете объяснять, что к чему.

— Похвально, — хмыкнул Кедров. Как говорили древние: — Omnia habet tempus.

— Еt locum[1], — продолжил я.

— Ого! В учительской семинарии изучали латынь?

Я мысленно выругал себя. Ну, к чему было распускать язык? Попытался перевести все в шутку.

— Вычитал в каком-то романе. Зато всегда можно блеснуть эрудицией перед девушками. Иногда помогает.

[1] Omnia habet tempus еt locum (лат.) — Всему свое время и место.

Глава 2. Курьер ревкома

Правильно говаривал буржуазный социолог Питирим Сорокин о социальных лифтах. В эпоху революционных передряг можно резко взлететь по социальной лестнице, но так же резко и упасть. Возьмем меня. После бурного взлета из простого сотрудника в начальники отдела я уже был несколько раз понижен по службе. И вот теперь я разжалован в простые курьеры, доставляющие груз. Другое дело, что раньше бы переживал по этому поводу, комплексовал, а теперь начал мыслить иными категориями: если понадобиться — за станок встану или за пулемет лягу. Прикажут — полк поведу в атаку, а то и простым курьером пойду. Вот закончится гражданская война, будем делить посты и портфели, если живы останемся.

После антисоветского переворота в Архангельске и его оккупации «союзниками» (хорошо, назовем это не оккупацией, а «интернациональной» помощью), партийная организация большевиков получила несколько мощнейших ударов. Вначале бегство исполкома, потом бои, аресты, что проводили и «свои», и «союзники». Те, кто остался в живых и не попал на страшный остров Мудьюг, где англичане устроили первый концлагерь, на какое-то время притихли. Но уже к сентябрю уцелевшие большевики сумели воссоздать партийную ячейку, организовать подпольный ревком и дать весточку на «ту» сторону. «Весточка» шла долго, почти неделю, но вместе с раненым солдатом, подобранным на поле боя бойцами Красной армии, попала в Вологду, а там все потихонечку закрутилось. В Архангельск удалось переправить несколько большевиков, имевших опыт подпольной работы, принялись обрастать сочувствующими. Скверно только, что при обмене информацией можно было полагаться только на человеческие ноги, а они, увы, ходят медленно. Но, все же, пошла работа, появились идеи, долговременные планы. Я стал частью одного из таких планов.

Первым пунктом моего маршрута была деревня Исакогорка на берегу Северной Двины. Не совсем на Двине, но почти, на каком-то притоке. Там я должен встретиться с «нашим» человеком — телеграфистом на пристани. Говорят, парень был вне политики, но его отца Ивана Пекарникова, старого большевика и члена горисполкома, не пожелавшего удирать, англичане расстреляли в первый же день. Пекарников-младший и должен переправить меня в Архангельск, назвать адреса и пароли. Там сдам свой контрабандный груз — изрядный запас типографских литер, которые тащил из самой Москвы.

Одной из главных задач ревкома на сегодняшний день — создание собственного печатного органа. Печатный орган — газета ли, информационный листок, как общеизвестно, это и способ донести свою правду до широких масс, и способ объединять вокруг этого органа всех идейно сочувствующим большевикам.

Типографский станок ревкому раздобыть удалось, но к нему не было шрифтов. В Архангельске имелось четыре типографии, но все они под строгим контролем. Поэтому, пришлось обращаться за помощью в Москву. Стало быть, курьерская доставка, а я тот самый мальчик-курьер, только доставляющий не пиццу, а нечто иное.

Будь дело летом, на пристани меня просто посадили бы на пароход, курсирующий по Двине, теперь надо добираться по-иному. Но мне бы вначале дойти до Исакогорки!

Огромный Архангельский край, чья территория сопоставима с площадью Франции, а если и меньше, то ненамного (да кто тут леса с болотами мерил?), «затесавшийся» между двумя историческими путями «из варяг во греки» и «из булгар в югру», дорог почти не имел. Ломоносов, помнится, шел зимой по санному пути, пройдя путь от Холмогор до Москвы за целых три недели.

Теперь мне казалось, что три недели, не так и много, потому что от Плесецкой до Архангельска по труднопроходимым местам с болотами нам пришлось добираться четыре дня. Можно бы побыстрее, если двинуться там, где болот поменьше, но тогда бы пришлось забирать влево, переходить «чугунку», а там, как сообщил проводник, туда-сюда бродят отряды лыжников: и наши, и белые. Линия фронта и зона разграничения «красных» и «белых» между Плесецкой и Обозерской очень условна, окопов или колючей проволоки нет. С нами разбираться не станут ни те, ни эти, пристрелят, даже извиняться не станут, так что лучше пройти там, где безопасней.

Вот уж не знаю, что безопаснее! Мне уже в первые сутки казалось, что лучше бы идти по твердой земле (столкнусь ли с лыжниками, не факт), чем пробираться по зыбкой почве, едва припорошенной снегом, из-под которой то и дело просачивается ржавая вода.

— Ни разу не было, чтобы болото насквозь промерзало, —заметил проводник, когда мы в очередной раз были вынуждены снимать лыжи и идти по щиколотку в воде.

Я-то думал, что на лыжах можно пройти прямо через болото, по топи, но куда там! На этих топях иной раз даже лоси тонут.

Кстати о лыжах. В Вологде, когда в Военном отделе 6 армии (вообще-то он уже стал Особым отделом, но официального подтверждения из Москвы не поступало) вздыхали и пожимали плечами, когда я просил снабдить меня лыжами, уверяя, что оных в наличие нет, умолчали, что снаряжение для зимнего вида спорта отправлено для специальных отрядов. Что ж, молодцы. Не бог весть какая тайна, но лучше лишнего не болтать. И с картами они мне помочь не смогли. Самые крупномасштабные — десятиверстки, так и их забрал себе Самойло, начальник штаба, чтобы снабдить подразделения. На ребят из 6 армии грех жаловаться. Снарядили меня как надо — выдали в меру потертый полушубок (новый сразу в глаза бросится), собачью шапку, крепкие, но слегка разношенные сапоги. То, что с картами плохо, не беда — дадут надежного проводника. Трудится не за голимую идею, а за патроны и кое-что из провианта, но пока еще никого не сдал ни в контрразведку белых, ни в контрразведку англичан. Потому, кроме собственного груза — довольно тяжелого, пришлось тащить и плату проводнику — двести патронов к «мосинке», восемь кусков хозяйственного мыла и четыре фунта соли. Там что, соли нет, в Архангельске?

— Эх, товарищ Аксенов, — вздыхал сотрудник Военного отдела вместе с которым мы упаковывали патроны в кожаные мешочки. — У нас на фронте на одного бойца по сорок патронов приходится, а на пулеметы по две ленты наскребем, не больше, а тут!

Я мог лишь пожать плечами. Цену не я устанавливал, а кто-то из вас, дорогие мои коллеги из 6 армии. Двести патронов — богатство, но мне его на себе переть. Эх, сколько уже набирается? Алфавит - килограмм тридцать пять, а то и сорок, патроны. У-У! Ладно, что додумался попросить санки, все легче.

Проводника звали дядька Ферапонт. Навскидку — лет пятьдесят, ровесник того подполковника Кустова, но с равным успехом ему может быть и сорок, и шестьдесят.

На мои попытки узнать еще и отчество, дядька лишь отмахнулся, пробурчав, что отродясь его по отечеству не звали, что он русский, а не помор какой-нить.

Я поначалу не понял, в чем разница, но со временем уяснил, что поморами здесь называют тех, кто живет поближе к Белому морю, по Двине, «кормится с земли, да воды», а русскими, кто лишь пашет, разводит скот, да охотится, но не на морского зверя, а на лесного, да и то, только зимой. Есть и исключения, вроде него самого, кто всю жизнь провел в лесу, но это именно исключение. Да и сам Ферапонт имел в какой-то деревушке избенку, кусок земли, где он выращивал исключительно лук с чесноком, предпочитая все остальное выменивать на дичину, либо на шкуры.