Евгений Шалашов – Господин следователь. Дворянская честь (страница 2)

– Ну и что? Мог и постарше выглядеть.

– Рост – два аршина и семь вершков, – хмыкнул пристав. Посмотрев на меня, безошибочно определил: – А тут два аршина десять вершков. У Дзержинского щеки впалые, борода. Где ты видишь впалые щеки? А рост?

Но Мокрополов мог потягаться в упрямстве не только с ослом, но и со стадом баранов.

– Бороду и сбрить можно. А рост? Мог и подрасти, молодой еще. А щеки так – были впалыми, отъелся на русских харчах. Но главное, что Дзержинский может передвигаться по стране в мундире чиновников. А тут в мундире, и все приметы схожи.

Пристав тоскливо посмотрел на меня и спросил:

– Видите, Иван Александрович, кого присылают? А господин исправник хочет, чтобы полицейские подвиги совершали. Хорошо, если дурости не делают, так нет, такое творят, что диву даешься.

– Так что делать? – развел я руками. Переведя взгляд на Мокрополова, спросил: – Мой саквояж вы уже проверили? Что-то интересное в нем нашли?

– Ничего противозаконного нет, – вынужден был признать помощник пристава, пытаясь отдать мне саквояж.

Его я пока в руки брать не стал. Улыбнувшись Мокрополову, спросил:

– Надеюсь, деньги вернули на место?

– Какие деньги?

– Как какие? – сделал я удивленные глаза. – В моем саквояже лежало пять тысяч рублей, двумя пачками. Если их нет, значит, вы их украли.

Кажется, до дурака начало что-то доходить. Сбледнув с лица, помощник пристава обреченно сказал:

– Не было там никаких денег! Городовые могут подтвердить.

– А при чем здесь городовые? – включился в игру пристав. – Городовой понятым не может являться, он заинтересованное лицо, да еще и ваш подчиненный. Где акт обыска, господин коллежский регистратор, с подписями понятых? Я же вам сто раз объяснял, что обыск можно проводить либо с согласия задержанного, либо по постановлению прокурора или прямому указанию судебного следователя. Понятые должны присутствовать. Уж самый крайний случай, если вы твердо уверены – в доме бомба хранится, труп лежит. Вот тут можете сами инициативу проявить, никто претензий вам не предъявит. А вы мало того, что важного чиновника за преступника приняли, так и дров наломали.

– Виноват, забыл.

– Ефим Григорьевич, не обессудьте, но я собираюсь подавать в суд на вашего помощника, – сообщил я. – Пропало пять тысяч. Я брал деньги в Череповецком банке, вложил их в портфель. У меня имеется банковское извещение, – похлопал себя по сердцу, показывая, что бумажка лежит во внутреннем кармане. – Мои попутчики подтвердят, что деньги в саквояже были. Последний, кто брал саквояж в руки, кроме хозяина, – Мокрополов. Правильно, господин Алексеев?

– Так точно, господин Чернавский, – согласился пристав. – А я стану свидетелем на процессе. Подтвержу, что мой помощник провел незаконный обыск и в этом признался. Получу взыскание, что недоглядел, но это лучше, чем срок и лишение мундира. Мне, Мокрополов, не улыбается вашим соучастником становиться.

Неожиданно Мокрополов зарыдал. Упав на колени, стал размазывать по щекам слезы.

– Господа, господа, да не брал я никаких денег! Я и на самом деле решил, что преступника узнал. Ведь похож, а?

– Мокрополов, иди отсюда, – скривился пристав. – Ведь из-за таких, как ты, нас держимордами и считают. Имеется и всего-то один дурак, а посчитают, что все дураки.

Глава вторая. Разговор за семейным столом

Чем хорош мундир, так тем, что в нем можно и в пир, и в мир. Семейство Чернавских вернулось со службы, которую мы с отцом стояли в мундирах. Батюшка, нужно сказать, смотрелся импозантно при регалиях действительного статского советника и орденах. В прошлый раз не слишком-то разглядывал его награды, но за месяцы, проведенные в Череповце, я «очиновнился», теперь рассматриваю мундиры с позиций – удачно или нет складывается карьера. У Чернавского-старшего все в ажуре. Анна на шее, Владимир 3-й, а вот звезды Святого Станислава в прошлый раз точно не было. Теперь имеется, путь освещает. Растет, стало быть. А в письмах батюшка не хвастался. Видимо, предполагалось, что сынок сам прочитает в «Новгородских губернских ведомостях». Но отчего-то не прочитал, и сослуживцы до моего сведения не довели.

Ночью, когда меня кормили поздним ужином – очень поздним – батюшка вещал, что орден Святого Владимира 4-й степени лишил меня множества радостей. Дескать, получил бы своего Станислава 3-го – первая радость, прошло время – «Аннушка» свалилась на грудь, опять повод считать себя счастливым. А теперь сынок на долгие годы лишен простых человеческих радостей. Забавно, но то же самое говорил Лентовский.

– Иван, ты уже решил, в какой университет станешь поступать? – спросил Чернавский-старший, позвякивая ножичком, которым он взрезал верх у яичка всмятку. – В свой перепоступишь или в Москву?

– Саша, мальчик устал, – вступилась за меня матушка. – Что ты сразу о делах? Дай ему спокойно поесть. Разве не видишь, как он исхудал в этом Череповце? И приехал ночью, а ты его поднял ни свет ни заря. Мог бы дать мальчику еще поспать. Не пришел бы на заутреню – ничего страшного.

Приехал я не особо поздно, в час ночи, хотя родители ожидали моего приезда еще в семь часов вечера, по прибытию поезда. Хорошо, что исправник из Чудова сообразил, что следует отбить телеграмму, уведомляющую о задержке, а потом организовал и отправку в губернию незаконно задержанного чиновника.

Пожалуй, если бы не телеграмма, отец бы успел провести допрос машиниста, кондукторов, да еще и отправить их под арест. Шучу, разумеется. Под арест бы сразу отправлять не стал, но задержать вполне мог.

Причину задержки объяснять пришлось. Как мог, расхвалил титулярного советника Алексеева, пристава, но Мокрополова щадить не стал. Отец мне ничего не сказал, но головой покачал. Думаю, ретивого коллежского регистратора со службы не уволят, потому что дурость – не повод для увольнения, но вот «задвинут» куда-то туда, откуда ему хода не будет. Есть ведь такие должности, где приходится целыми днями бумажки перебирать, переписывать, но чтобы дураку работать с людьми – боже упаси.

Вчера в Чудове со мной случился всего-навсего досадный инцидент, и все, к счастью, разрешилось, но отчего-то при воспоминаниях становилось неприятно, а во рту появлялся противный вкус. Как говорил один мой знакомый – «словно говна наелся». Нижнее белье и прочие вещи из дорожного саквояжа, после того как их трогали чужие руки, хотелось выбросить.

Подумалось – а как же скверно приходится людям, попавшим в полицию по надуманному поводу или вообще по нелепой случайности? И нет у них за спиной ни чина, ни грозного папочки…

Так что сыночку вице-губернатора полезно почувствовать на своей шкуре – каково оно, быть простым смертным в руках мелкого человечка, вообразившего себя всемогущим начальником.

– Ничего страшного, потом отосплюсь, – улыбнулся я, пытаясь, по примеру отца, «зарезать» яйцо, стоявшее передо мной. (Чуть не написал – мое собственное, но согласитесь, получится двусмысленно.) Почему-то так ловко не получилось, отвык, наверное. Или – а это ближе к истине – попросту не умел. Яйца, варенные всмятку, в прежние времена я попросту колотил ложечкой, выбирал скорлупу руками, а уже потом ел.

Завтрак, единственная возможность собраться в узком семейном кругу (слуги не в счет), поговорить о жизненно необходимом. В обед родители куда-то уедут, кто-то их пригласил, а на ужин к нам в дом должны зайти некие люди. Не то подчиненные батюшки, не то важные или влиятельные лица.

– Не заметил, что Иван исхудал, – хохотнул отец. – Вон, у него пузо скоро, как у меня, будет и шея в воротничок не влезает.

Пожалуй, отчасти Чернавский-старший прав. Наталья Никифоровна кормила меня на убой, с ее кухней трудно быть худощавым. Пузо, разумеется, пока никуда не лезет, но пора подумывать о физкультуре.

– Оленька, я почему из-за университета переживаю, так потому, что пора решать – с кем мне списаться, продумать – где у меня знакомые есть? И на заутреню я Ивана не просто так поднял. Сегодня губернатор на службе был, посмотрел, каков у его помощника сын.

– А то он не знает? – с иронией спросила матушка.

– Конечно, знает, – хмыкнул папаша, отодвинув скорлупу и переходя к ветчине. – Но когда Александр Николаевич Ивана в последний раз видел? Лет пять назад, когда тот в гимназию ходил. Но кто наш сын тогда был? Ванька! А что с Ваньки взять? Теперь его высокопревосходительство на Ивана Александровича поглядел, своими глазами увидел, за кого ему в Московском университете хлопотать придется.

– Батюшка, а ты уже все за меня решил? – удивленно спросил я. – А чего тогда спрашивал, какой университет выбрал?

– Не то чтобы решил, но мы с господином губернатором как-то сели, поговорили. Разумеется – и о тебе речь зашла, чисто случайно, а тут он вспомнил, что у него в Московском университете хороший приятель имеется – господин Легонин Виктор Алексеевич. Тебе фамилия о чем-нибудь говорит?

– Легонин? – пожал я плечами. – Ни о чем.

– А должна бы говорить, – укоризненно покачал головой отец. – Легонин – он, вообще-то, медик, доктор медицины. В Крымскую войну, как из университета выпустился, в Севастополе лекарем был.

В Крымскую войну студентов-медиков выпускали по ускоренной программе, без экзаменов, и отправляли в действующую армию.

Чернавский-старший вздохнул. Видимо, вспомнил, как хотел бежать воевать после смерти отца.