Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 3)

— Мадам, я не знаю, где искать горничных, — растерянно ответила девушка со слезами в голосе.

— Дура… Я же тебе сказала — если мне самой придется искать замену, то ты вылетишь на улицу без расчета, да еще и с долгами. И прикажу отправить тебя в участок. И не рыдай мне тут.

Не дожидаясь конца разговора, я встал, кивнул хозяйке и пошел на выход из гостиной, подхватив под локоток служанку.

— Мария, пойдемте.

Выйдя в коридор, спросил тихонечко:

— Увольняют за то, что не сообщила, что барышня убежала? Полина давно готовилась к побегу или просто психанула и сбежала?

Горничная не ответила, только вскинула подбородок и повела меня дальше, в самый конец коридора. Не знаю — известен ли здесь термин «психанула», но не сомневаюсь, что смысл понятен. И что такого, если прислуга станет наперсницей? Молодец девушка, молчит, не желает сдавать маленькую хозяйку. Или, вполне возможно, что и подругу? Не заметил я особого тепла в тоне матери, когда она говорила о дочери, и о ей подругах неизвестно, а девчонке-подростку обязательно нужен человек, с которым можно поделиться сокровенным. Иначе они таких дров наломают. И плевать, что живут в девятнадцатом веке, ходят в престижную гимназию, а отец — немалый чин в министерстве.

Но все-таки, есть разница — действовала ли девочка спонтанно, или она тщательно готовилась? Вот, сейчас и выясним.

Комната, в которой обитала Полина, была довольно просторная. Окно, едва ли не во всю стену, вдоль окна кровать. Узенькая, как и все кровати этого мира. В углу высокая тумбочка, сверху которой стоит широкий таз и кувшин для умывания. Открыл дверцу, увидел в тумбочке то, что и должен был там увидеть — ночной горшок.

Этажерка с книгами и тетрадями. На нижней полке старые учебники, которыми барышня перестала пользоваться, на верхней — новые. Несколько книг. Посмотрел — несколько томиков Льва Толстого, Тургенев, и что-то на французском языке.

Для очистки совести перебрал книги, потряс их — не выпадет ли какая записочка, наводящая на нужные мысли? Нет, ничего.

Несколько стопочек старых, исписанных тетрадок — конспекты. Может, мне их с собой взять, изучить на досуге? Если там что-то интересное записано? Нет, смысла не вижу.

Писем никаких нет, записочек, тоже. М-да.

Комод, потом задняя стенка печки. Верно — устье выходит в коридор, чтобы слугам не приходилось лишний раз заходить в комнату и пачкать полы. В углу платяной шкаф. В центре круглый стол с канцелярскими принадлежностями, два стула. Странно, что не письменный, с ящиками, куда удобно складывать бумаги, карандаши, а еще всякие всякости.

Скорее в силу привычки, нежели в силу реальной необходимости, принялся набрасывать план комнаты.

— А что вы делаете? — с удивлением спросила горничная, наблюдавшая, как господин следователь, вооружившись линейкой, чертит что-то корявое.

Посмотрев на служанку — а ей лет двадцать, чуть больше, решил, что можно обращаться не так официально.

— А я, Машенька, черчу план, а еще думаю.

Прислуга не решилась спросить — о чем именно, поэтому уточнил:

— Думаю, чего не хватает в комнате барышни, которая ходит в гимназию? И прихожу к выводу, что нет зеркала.

Как же юной особе, да без зеркала? Понятно, что у крестьянских девок, да и у мещанок, настенных зеркал могло и не быть — дорогая штука. А у тех, кто может себе такое позволить? Да любой женщине зеркало необходимо (про мужчин молчу — нам оно требуется только тогда, когда харю бреем). Вон, помнится, моя квартирная хозяйка мечтала приобрести зеркало, но денег у нее не было. Правда, говорила, что оно ей и не к чему, старая, а вот когда я привез из Новгорода короб с платьями — подарок от маменьки, весь вечер примеряла, смотрелась в тусклые окна, и вся изнылась. Надеюсь, супруг ей зеркало купил? И Анька, как только ощутила, что она теперь не деревенская девка, а городская барышня, приобрела зеркало. Уж про дом Десятовых, и про наш нынешний дом вообще молчу. И в нашей спальне зеркало на туалетном столе, и в гостиной висит, и внизу. У Аньки в комнате свое, у маменьки.

— Машенька, почему у барышни зеркала не было? — поинтересовался я и пошутил. — Надеюсь, она не вампир?

— Кто-кто? — недоуменно вытаращилась горничная.

— Вампиры — которые кровь пьют. Говорят, они в зеркалах не отражаются, — пояснил я. — Еще их упырями зовут или вурдалаками.

— Господь с вами, господин следователь, — закрестилась горничная. — Страсти-то какие говорите! У барышни зеркала не было, потому что мадам не велела. Сказала — незачем ей перед зеркалами крутиться, а потребуется — так внизу зеркало есть, в передней. Сбегает и посмотрится.

— А теперь, Машенька, покажи-ка мне, где твоя хозяйка свое белье хранила, — попросил я.

— Неприлично мужчинам женское белье разглядывать, — наставительно сказала служанка.

Меня это слегка позабавило.

— Маша, женское белье неприлично на чужой женщине рассматривать, а если оно в комоде, то все прилично. Тем более, что Полина пока не женщина, а только барышня. Или мне самому комод открывать?

Как я и думал, три ящика комода были пусты. Вернее — в нижнем сиротливо лежали клетчатые панталончики, в среднем — ночная сорочка, судя по штопке — довольно старая, а в верхнем… А в верхнем вообще ничего не лежало. Что ж, теперь я уверен, что Полина Онцифирова заранее спланировала побег из отчего дома. Иначе бы убежала в том, в чем она была. Стало быть — барышне причинили обиду не неделю назад, а раньше. Что-то такое серьезное, что стало спусковым крючком. Но она почему-то медлила. Почему? Еще, скорее всего, у нее имелась помощница, и это служанка. Горничная лишнего говорить не хочет. Неужели надеется, что ее оставят в этом доме? Вряд ли.

— А чего барышня клетчатые не взяла? — поинтересовался я.

— Господин следователь, как вам не стыдно?

— Мария, — обратился я к служанке по полному имени, и уже строго. — Касательно панталон — у меня жена есть, младшая сестренка — кстати, ровесница твоей барышни. Поэтому, я прекрасно знаю, что юные особы панталончики носят. А еще, как я понимаю, панталончики, сорочки и прочее, именно ты и укладывала. Верно? Или сама Полина?

Понизив голос, заговорщическим шепотом попросил, кивнув на дверь:

— Глянь, там никто не подслушивает?

Мария послушно подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Точно таким же шепотом ответила:

— Никто.

— Скажи-ка мне по секрету, а почему барышня клетчатые-то не взяла? Красивые же. И практичные.

— Хотела, только они ей малы стали, раздалась, потому и оставила.

Девушка спохватилась, прикрыла рот рукой, словно бы пыталась загнать обратно неосторожно вырвавшиеся слова. А на меня смотрела со злостью, едва ли не с ненавистью.

— Маша, я обещал, что никому про то не скажу, стало быть — не скажу, — успокоил я девушку. — Тем более, ты мне ничего нового не сказала. Я уже понял, что Полина сбежала не неделю назад, а раньше. Верно? Ты покрывала свою хозяйку две недели. Или поменьше?

Горничная молчала. Разозлиться, что ли?

— Сядь на стул, — предложил я, а когда служанка энергично закачала головой, усадил ее почти силой, сам уселся на другой.

— Маша, а теперь послушай меня, — начал я едва ли не по отечески. — Я уже понял, что Полину родители не любили. За отца пока не скажу — но мать, это точно. Комната барышни напоминает комнату в гостинице — все хорошо, но все грустно и безлико. Полине шестнадцать лет, она в куклы еще недавно играла. Не вижу ни кукол, не игрушек. Скажи — у нее ничего этого не было? Даже у девок крестьянских куклы есть — неказистые, из тряпок, но все-таки есть. А здесь барышня, у которой отец генерал. Как же так?

Мария, потупив глаза, сказала:

— Была одна кукла, гувернантка старая подарила, она ее с собой забрала.

М-да, так и хочется сказать что-то нехорошее про родителей. Но я в это дело не лезу. Чувства пока оставляем в стороне.

— Ага, — кивнул я. — Скажи, а ты сама родом откуда?

— Тутошняя я, питерская, — чуть ли не с гордостью ответила девушка. — Отец у меня дворником служит в доме Свешниковых на Княжевской, мать в кухарках.

— И ребенок при них?

Горничную словно током ударило. Маша откинулась назад и прошептала:

— Барин, не губите!

Елки-палки, а ведь не думал, что угадал. Мелькнула мысль, решил — дай-ка спрошу. Ответит — мол, нет у меня ребенка, пожму плечами, извинюсь.

— Не бойся, твой ребенок — это твое дело, исчезновения Полины не касается. Я-то немножечко о другом. Понимаю, ты девушка добрая, Полину тебе жалко стало, вот ты ей и решила помочь. С одной стороны похвально, а с другой? Понятно, родители у тебя не шикуют, тебе еще ребенка на ноги поднимать. Мальчик или девочка? Сколько годиков?

— Мальчик у меня. Четыре года уже, — с нежностью ответила Маша. Потом насторожилась: — А как вы узнали?

Как я узнал? Хороший вопрос. Показалось, что в горничной есть что-то от Фроськи — моей молодой кухарки, оставшейся в Череповце. Не знаю, что именно, но, нежность какая-то, а еще — постоянная озабоченность в глазах. Так бывает, если мама воспитывает ребенка одна, и очень его любит.

— Ты на сколько лет своей барышни старше? Года на четыре?

— На восемь.

Да? А я-то думал, что горничная помоложе. Но двадцать ли, двадцать четыре, разница небольшая.

— Я не узнал, догадался. Жалко тебе девчонку стало. Недолюбленная она, не целованная. А так, как ты ее пожалела, может пожалеть только женщина, у которой свои детки есть. Я прав?