Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 59)
– А ведь когда в Пачу ехали, только постное было, – озадаченно сказал я.
– Так оно всегда так и бывает – в первые два дня пост строго блюдут, потом начинается… – хмыкнул исправник, осторожно подталкивая меня в сторону «господской» половины, куда убежал доктор.
Ну это да, так оно всегда и бывает. С постами, как с диетой. Первые пару дней бдим, соблюдаем, потом уже потихонечку ищем оправданий для послабления. А трактир здесь придорожный, народа много, а ямщикам, извозчикам и тому люду, что они возят, кушать хочется. А в дороге, как уже говорилось, послабления дозволительны. А хочешь пост соблюдать – так, пожалуйста, имеется и постная пища.
– А арестантка наша?
– Иван Александрович, есть кому о ней позаботиться, – успокоил меня Абрютин.
Ну да, я всегда забываю, что имеются такие полезные люди, как подчиненные. И коли Савушкину со Смирновым поручено присматривать, а еще кормить-поить арестантку в пути, то можно не беспокоиться – и присмотрят, и накормят. Не станет бабуся есть скоро́мное и чай пить – так просто кипяточка попьет, сухарики, что невестка дала, погрызет. А то и просто погреется, уже хорошо.
Когда мы прошли в отдельный «кабинет», то не успели скинуть верхнюю одежду, как сразу же появился половой с неизменным: «Чего изволите-с?». В придорожных трактирах меню не настолько разнообразно, чтобы было из чего выбирать. Гороховый суп с мясом да каша.
– Полицейским, что в зале, – по порции супа, по каше с мясом, хлеба корзинку и чай, а счет за них мне отдашь, – распорядился Абрютин. – Нам то же самое. Ступай пока, покорми людей, потом к нам придешь. Да, – остановил он приготовившегося метнуться в зал полового. – Можно городовым по чарке водки налить, но не больше. Понял?
Половой кивнул.
– Скажи-ка, дружище, а яичница у вас есть? – поинтересовался я. Увидев кивок, радостно сказал: – Тогда мне еще яичницу из трех яиц.
Раз уж пошла такая пьянка, то нарушать так уж нарушать. Сто лет яичницы не ел, соскучился.
Половой снова кивнул и умчался исполнять приказ.
– А что, господа, а не заказать ли нам водочки? Один графинчик? – поинтересовался господин доктор, уже успевший пошелестеть рукописной бумажкой, громко именуемой «Винной картой».
Пост, а на столе этакое непотребство, пусть и в бумажном виде? А ведь мы, как представители власти, это безобразие обязаны пресекать.
Исправник вдумчиво почесал не слишком чисто выбритую щеку (одичали мы в последнее время) и посмотрел на меня с огромным интересом. Хм… А почему бы и нет? Имеем право. Устали. Немножко можно. И, хочу заметить, – не я это предложил!
– В принципе, мы в дороге, да я еще и больной… – пожал я плечами.
Федышинский глянул на меня профессионально-недоверчивым взглядом, а исправник спросил:
– А что это с вами?
Пришлось пояснять.
– Так я после всех допросов очень даже больной. Особенно на голову скорбный.
– Бывает, – согласился исправник. Посмотрев на Федышинского, спросил: – Доктор, как военный медик, беретесь вылечить его благородие? Он, вишь, на голову жалуется.
– Как военный медик скажу – вылечим, – хмыкнул эскулап. – Правда, для этого придется взять два графинчика.
– А графинчики здесь какие? – забеспокоился я. – Большие или маленькие?
– Наверное, как и везде – графинистые, – пожал плечами доктор. – Как принесут, так и увидим. Тем более что водочку мы только в лечебных целях употреблять станем. Но я вам так скажу: если вы жалуетесь на голову, стало быть, она у вас до сих пор на месте. По опыту знаю, что без головы жаловаться гораздо сложнее, чем с головой. А водочка – это такая нужная жидкость, которая в вас втекает и все ненужное, включая скорбные мысли, вытесняет.
Ну, господин Парацельс Череповецкий! Пора твои афоризмы записывать. Жалко, если затеряются во тьме веков. Или в потемках похмелья.
Графинчики были не слишком большими – грамм на триста. Если два, так это полная ерунда – по двести грамм на рыло, да под закуску.
Профессор Преображенский бы возмутился, что водку закусывают гороховым супчиком. Но я скажу – самое то, если еще с морозца.
Но доктор не дал как следует закусить после первой. По его мнению, закуска только портит напиток. Поэтому пришлось спешно выпить и по второй рюмке.
– Только уговор, господа, – третий графинчик берем, когда мои служивые пообедают и отправятся дальше, – решительно заявил исправник.
Подождите, мы же только на два уговаривались? Или я что-то прослушал?
После четвертого графинчика мы запели. Точнее – начал петь господин исправник, а господин доктор подхватил:
Я этот романс помнил только в исполнении героя Анатолия Папанова, а Василий Яковлевич и Михаил Терентьевич пели гораздо лучше. Так, словно все вечера проводили в караоке.
А после пятого графинчика запел и я. Почему-то вспомнился «Случайный вальс».
Возникла идея взять пятый (или уже шестой?) графинчик, но, по здравом размышлении, ее дружно отмели. Мы люди служивые, свой долг перед государем осознаем полностью. А вдруг по дороге раскольница сбежит или по приезде в Череповец нашего Егорушкина караулит обманутый муж? Нет, без нас нельзя. Пора возвращаться. Но кто мешает взять с собой не графинчик, а полновесную бутылку?
Кто расплачивался за обед, так и не понял. Кажется, и сам лез в карман, тряс бумажками, пытаясь оплатить и наш банкет, и еду с выпивкой для нижних чинов, но Абрютин остановил – мол, уже все оплачено. Когда это он успел?
Рюмок, разумеется, с собой не взяли, да на ходу из них пить неудобно, расплещутся. Из горлышка ни разу в жизни не пил, но все бывает впервые. Но если исправник с доктором – люди бывалые, офицеры в прошлом, из горлышка пьют, не считая это зазорным, так и мне это прилично. Не отрываться же от дружного коллектива?
И так нам всем было хорошо – и водка легко на морозе пьется, и песня льется. И лошадки умные – править ими не надо, дорогу в родную конюшню сами знают.
Глава тридцать вторая. День именинника
Бух! Бух! Бух!
И какая сволочь ломится?
Нет, вроде никто не ломится. А что такое стучит? А, это в башке у меня стучит. А что там может стучать? Башка – это же кость.
С трудом повернулся и осознал, что злодеев поблизости нет, а в дверь – не во входную, а в ту, что закрывает мою спальню-кабинет, кто-то стучит. Не слишком и громко, но настойчиво. Из-за этого у меня в голове и бьют в барабан.
– Иван Александрович, баню я уже истопила, – послышался голос Нюшки. – Сразу попаритесь или позавтракаете вначале?
При мысли о еде к горлу подступила тошнота. Голова гудит. С огромным трудом встал, сел на постели и осмотрелся. Водички бы минеральной. Или кефирчика.
Что за бардак? Вот тут валяется мундир, там валенки. Шуба отчего-то закинута на книжный шкаф. А где штаны? А, я прямо в них и заснул. Заснул в штанах – это плохо, зато их сейчас не нужно на себя натягивать.
Так, а что было вчера? Про то, как мы пили и пели дорогой, – это помню, а дальше? Отчего-то болит правая рука. Неужели с кем-то подрался по пьянке? Вроде за мной такого никогда не водилось. Посмотрел на ладонь, присвистнул – на пальцах ссадины, ноготь, отросший за время командировки, сломан. А, вспомнил! Я же вчера ключ от входной двери искал. Ключ один, мы его засовываем под крылечко в условленном месте. Так еще во времена, когда Наталья здесь жила, повелось, а потом и с Нюшкой. Ключ оказался дальше, чем я полагал, да сверху еще и снежку намело. Значит, снег руками разгребал?
Вспомнив, как искал ключ, припомнилось и другое. Мы вчера допели, потом меня довезли до дома, и я сошел с саней. Кажется, сначала попал в сугроб, откуда меня пытался вытащить доктор. Ага… Потом и доктора и меня из снега доставал Абрютин. Точно, было такое. Исправник, хотя и ржал над нами – мол, слабаки, – но тоже упал.
Во дворе долго прощались с исправником и доктором. Кажется, откуда-то взялась еще одна бутылка. Откуда, интересно? Кажется, дорогой все выпили. Да, а сколько мы выпили? Нет, теперь не вспомню. Много. Для китайца это точно смертельная доза.
Как говорил сослуживец моего отца: «Если утром хотите узнать, что было вчера, нужно либо напрячь свою память, либо ждать известий со стороны».
Кажется, во дворе пару раз навернулся. Точно, спина болит, а еще задница. Постучал в дверь, позвал вначале свою хозяйку, а потом кухарку. Потом вспомнил, что Наталья теперь вообще живет в другом месте, а Нюшка на время моего отсутствия должна только приходить и топить печку, а в остальное время у нее законный отпуск. Ай да я, вспомнил же!
– Иван Александрович, вы проснулись?
– Почти… – отозвался я.
Вернее – попытался отозваться. Отчего-то мой голос был не то охрипшим, не то осипшим. Кстати, а в чем разница? Типа, при охрипшем хрипишь, а при осипшем – сипишь? Кажется, я одновременно и хрипел, и сипел.
– Иван Александрович, а чё у вас с голосом? Заболели или с похмелья? Молочка теплого надо попить.
Мне пока было не до ответа. Сунув ноги в валенки (мотало изрядно!), выскочил в сени и побежал в то самое место, куда и царь своими ногами ходит.
Вернувшись, подошел к рукомойнику. Глянул в зеркало – ну и рожа! Глаза красные, мутные, а щетина такая, что скоро превратится в бороду. В Паче мы пару раз в баню ходили, даже время от времени брились. Но все равно – одичали.